Рутина стр. 399
показал язык. У меня всегда с собой был ноутбук в те дни, так как я только закончил монтировать «Русский лес» и старался получить как можно больше критики. Буквально пару дней назад мы снимали надтитровую – последнюю – сцену, в которой Секси неловко кувыркается с плотной малышкой восемнадцати лет на диване у меня дома.
– Давай скорее посмотрим мое кино, – сказал я.
Рома налил нам, и мы сели на диванчик, как парочка. Уставились в мой макинтош. Боковым зрением я внимательно следил за каждой реакцией Ромы. Старался не пропускать моментов, где он потеряет интерес. Звук пока был черновой, но в принципе все было понятно. Где-то на седьмой минуте он неуверенно засмеялся:
– Поздравляю, – сказал Рома. – Единственная хорошая сцена.
Я наблюдал за своей игрой, за игрой Секси. Секси, конечно, странно смотрелся. Когда он пытался сказать что-то эмоциональное, его лицо кривила легкая ухмылка. Он был слишком мягок, но в то же время и красив. Почему-то он так хорошо попал в меня (в персонаж Е. Алехин) в тизере, но здесь, в серии, все было мимо. Я не нашел слов для него, не смог объяснить ему задачу, провалился как режиссер.
– Черт, – сказал Рома. – Я когда-нибудь тебя сниму в роли гея с этой бородкой.
– Надеюсь, что снимешь. Но я уже что-то в эту сторону играю сейчас в одном фильме.
– Че за режиссер?
– Ты не знаешь. Он с курсов, дебютант. Борис Гуц.
– Не знаю, да.
Сам я смотрелся неплохо. В принципе, с ролью придурковатого издателя я справился. Много знакомых хороших и не очень актеров, любителей и профессионалов появилось в моем фильме. Конечно, и Орлович был. Даже музыкант Феликс Бондарев в эпизоде. Даже великий писатель Роман Сенчин в роли самого себя. Но ничто не спасало фильм, так, например, и психоделическая сцена с монологом Родиона Толочкина – поэта и музыканта – тонула и была невнятной, хотя имела огромный потенциал.
На семнадцатой минуте Рома потянулся к ноутбуку, чтобы закрыть крышку гроба с телом меня-кинорежиссера. Гроб спустили в яму, я увидел надпись «Кинематографист Е. Алехин 2006–2015» на могильной плите.
– Поздравляю, – сказал Рома. – Ты снял первый хуевый фильм. Если снимешь еще штук пять, станешь профессионалом.
– Спасибо, Роман Леонидович, – ответил я. – Вряд ли возьмусь.
Пришла Ирина С., чуть позже звукарь. Я быстро сделал то, что надо, отметил для себя, что теперь фильм и звучит, и выглядит, покрашенный и почти сведенный, очень хорошо. Посидел в чил-ауте, поднакидался халявной выпивкой. Потом Рома предложил ехать с ними на такси. Я сидел спереди, а они ругались на заднем сиденье.
– Ты дура, Иришка.
– Перестань, Рома, че ты меня унижаешь? Ты – пуп. Пуп земли.
– Да пиздец ты, не актриса. Я тебя подобрал, а ты – просто овца.
– Да, я тупая, а ты умный.
– Все верно. Алло?
Он говорил по телефону, кричал что-то продюсерам, потом продолжал ссору. Я вспомнил миф про Скорсезе, что он как-то ругался с Лайзой Миннелли, тогда своей девушкой, по телефону в гостиничном номере. Разбил телефон, спустился на улицу, позвонил ей по телефону-автомату и продолжил орать, а потом разъебал и телефон-автомат.
Зачем я в это ввязался, почему этот навязчивый бред не дает мне покоя? Зачем я пытаюсь снимать кино? Ведь