Семь фунтов брамсельного ветра стр. 1085
Но это еще не сейчас, отложили на неделю, что-то там с оборудованием… А ты чего такая ?
– Какая?
– Я же слышу. Как в уксус обмакнутая…
– Не в уксус, а просто всё паршиво.
– Что всё?
– Всё кругом! – вырвалось у меня. – Везде!
– Да брось ты, – осторожно сказал Пашка. – Жень, ты это… держись. Утрясется…
Его такая ласковая осторожность лишь добавила в мое настроение иголок.
– Тебе хорошо рассуждать издалека! “Утрясется”! А как? Если я даже не знаю, что должно утрясаться!
– Ну, ты хоть объясни! Что случилось-то?
– Случилось то, что мне тошно! Понимаешь? И так будет всегда!..
Надо было объяснить про многое: про непонятные страхи, про Будимова, про неизвестность с Лоськой, про дурацкую ссору со Стаканчиком, про подлое скопление неудач и несчастий, про то, что вокруг меня сгущается одиночество. Ведь остался лишь маленький Томчик, да и он не появляется который день. И что он скажет, узнав, как я прогнала Стаканчика?..
– Пашка! Я наверно сама… – И конечно же, случилось то, что должно было случиться. В наушнике запищало, затрещало, погудело и смолкло.
Сколько я ни трясла потом мобильник, сколько ни пыталась нажимать кнопки – никакого толку.
– Я же говорил: батарейки на издыхании, – посочувствовал Илья, когда я мрачно вернулась к нему.
– Я ничего не успела сказать. Ни про отключенный телефон, ни про… все другое… И по э-мейлу не напишешь, он ведь тоже через телефон!.. Иль, можно я зайду к Толику Гаевскому, отправлю письмо через его компьютер?
– У него ведь тоже, наверно, отключение, подстанция-то одна… Сходи за батарейками в магазин “Спартак”, это недалеко, и возвращайся, позвонишь опять.
– У меня ни копейки.
– Ч-черт, и у меня…
– Ладно, подождем до завтра, – сказала я, решив что нельзя бесконечно катиться в яму уныния. Так и свихнуться недолго. Пашка будет там нервничать и названивать зря? Ну и… пусть слегка понервничает. А может, и не будет. Не слишком ли спокойно он убеждал меня “держаться” и обещал, что все “утрясется”? Похоже, что просто из вежливости. Ясное дело, мысли его о другом…
Я села рядом с Ильей.
– Чегой-то ты вся в депрессии, – заметил он, пряча под усмешкой тревогу. – Нехорошо.
И я в ответ вдруг выдала то, что иногда чувствовала по вечерам, при горьких мыслях:
– Иногда кажется, что лечу с самолета к земле, а у парашюта застряло кольцо…
– А в чем причина? Ты же знаешь, что кольца не застревают сами собой… Они никогда не застревают. А кроме того, у каждого парашюта есть прибор, который открывает его автоматически на высоте пятисот метров – хоть дергай, хоть не дергай.
– Почему же не открыл… в тот раз?
– Ты меня спрашиваешь? Выводы комиссии были невнятные. Да и что я понимал тогда? И мама…
Я вспомнила (хотя не любила и боялась вспоминать про все про это ):
– Еще ведь бывает
обязательный осмотр перед прыжками? Проверка. Да?
– Бывает… Понимаешь, девочка, мы сейчас рассуждаем в рамках инструкции парашютного спортклуба. А она не предусматривает вероломства…
Я тяжело повернулась к брату.
– Иль… Ты все еще думаешь, что в этом виноват Будимов?
– Что значит “все еще”?
– Но это же… такая черная жуть. Когда предают друзья…
– Девочка, настоящие не предают…
“Господи, зачем я поругалась со Стаканчиком?..”
Илья обнял