Серебряная клятва стр. 98
не удалось рассмотреть в сумерках. Не звучало ни песен, ни разговоров, ни лязга приводимого в порядок оружия. Погасли почти все костры, ещё недавно пылавшие вдоль речного русла цепочкой золотистых бусин.
Янгред полуобернулся. Та половина его рыжей головы, которая была ближе к огню, казалась продолжением этого огня. Хельмо протёр кулаками глаза, избавляясь от наваждения, и сел прямее. Янгред повёл бровью и двусмысленно осклабился.
– Приглянулась? Напоминаю: монахини Святой Матери неприкосновенны. И, к слову, по нашим законам, в походах за их девственность отвечает командующий.
Хельмо, по-прежнему не до конца проснувшийся, попытался осмыслить слова. Вспомнил синие глаза – единственное, что, кроме тонких пальцев, было доступно взору, пока монахиня обрабатывала его раны. Красивая. Да, воображение рисовало молчаливую девушку красивой, может, потому что она милосердно облегчила боль, от которой Хельмо к моменту возвращения в лагерь уже потихоньку сходил с ума.
– Так что никакой воли рукам, – заявил Янгред. – И не рукам тоже.
Хельмо потупился, но, спохватившись, опять вскинулся и возмущённо фыркнул.
– Что ты себе думаешь?! Просто… – он глянул на свои подживающие ладони, – просто она была добра. И снадобье чудодейственно. И она так пела – или молилась, что там они у вас делают? – что, пока она со мной возилась, я… уснул.
– Уснул, пока тебя обслуживала женщина, – протянул Янгред и опять многозначительно вскинул брови. – Часто у тебя так?
Наверняка он отыскал бы подвох в любом ответе, а значит, отвечать было бессмысленно. Хельмо лишь вяло погрозил союзнику кулаком и пробурчал:
– Послушай, ты…
Костер снова занялся, затрещал, потянул языки к небу. Янгред всё с тем же паскудным выражением лица завалился на росистую траву рядом. Хельмо ткнул его локтем в бок и вдруг понял, что спросонок упустил презанятную перемену.
– Где твои доспехи, огнейшество? Я думал, ты с ними сросся.
Янгред не стал отвечать на тычок; теперь он полностью сосредоточился на вскрытии чёрной блестящей бутыли, которую притащил с собой.
– Серьёзно? – невнятно пробормотал он, пытаясь выдернуть пробку зубами.
– Ну… почти.
– Ох уж эти дикари. – Янгред оставил бутылку в покое и задумчиво на неё уставился.
– Кто ещё дикарь! – Услышав раскатистый смех, Хельмо насупился. – Что ещё я мог думать, видя такую бандуру?..
Он и вправду понятия не имел об этой стороне военного быта огненных. Солнечные избавлялись от нехитрых кольчуг всякий раз, как ночёвка предстояла безопасная, о воинах Свергенхайма же судачили, будто они неделями не снимают лат. Хельмо успел поверить байке. Увидеть сейчас простую чёрную сорочку, расстёгнутый кожаный жилет и шнурованные по бокам штаны вроде тех, что носили южные ловцы лошадей, было неожиданно, не удавалось сразу привыкнуть к столь мирному облику. Хельмо даже стал осматривать одежду внимательнее, будто доспехи могли прятаться внизу, как прятались под нарядом купца. От Янгреда это не укрылось; он лениво отозвался:
– Они разъёмные, на них много потайных заклёпок. Их элементы просто снять и надеть быстро, чтобы… да хоть справить нужду. Но… – Он вынул что-то из-за сапога. Это оказался тонкий винтовой стилет. – В чём-то ты прав. Наши доспехи – как вторая кожа. Или, скорее, панцирь черепахи. Видел черепах без панциря?
– Я вообще видел черепах только в книгах, – признался Хельмо. – Они у нас не живут.
Янгред снова принялся за бутылку. Подцепив пробку кончиком клинка и начиная осторожно его вкручивать, он сказал:
– Живой огонь. Это ведь живой огонь, Хельмо, металл доспехов хранит его дыхание. Броня приспосабливается к нам. Ты никогда в ней не вспотеешь. А ещё под ней, к слову, не заводятся никакие… – он дёрнул рукоять вверх, и пробка была с хлопком извлечена, – насекомые. Ну это так, если ты вдруг задавался вопросом…
– Задавался, – сконфуженно признался Хельмо.
– Все задаются. – Янгред с удовлетворённым видом сунул пробку в карман. – Кстати, ты бы знал, насколько