Серебряный рудник стр. 24
с большим, как озеро, круглым хаузом – метров семь в диаметре! – плюс водяная колонка, из которой в ведро била ледяная толстенная струя, плюс арык – не всегда перепрыгнешь. В хорошие дни вода доходила девочке до пояса. В процессе возведения зданий строители не вырубили деревья, а оставили расти: и белую акацию, и белый и чёрный тутовник, и длинную – от забора до забора – двухметровую стену розовых мальв. Так что голым новостроем двор никогда не выглядел. Вот цветы в своих палисадниках каждый сам рассадил уже по своему вкусу. В основном флоксы и обычную «ночную красавицу», которую бабушка называла принцессовым именем «мирабилис».
Счастливые первоэтажники захапали землю под окнами, развели огороды, виноградники, сады. Две корейские семьи, крепкие хозяева, захапали сотку, не меньше! Их огород вообще был отгорожен от двора и недоступен из-за кустов шиповника и жёлтой акации, стручки которой шли у детворы на свистульки. О, какие переливистые звуки они издавали!
Очень быстро по двору навбивали деревянных скамеек, куда бабульки выходили сплетничать, оставляя после себя на земле слой шелухи от семечек. На бурьянном пустыре позади дома мальчишки строили шалаши, там же дрались «гузар на гузар», играли в альчошки и в лянгу.
Но всё это было потом, чуть позже, когда уже дом оброс и огруз, как баржа, заселённый всеми жильцами.
А бабушка с Лидой переехали сильно заранее – в доме ещё ни воды, ни канализации не было. Воду носили из колонки в эмалированном ведре; другое ведро, цинковое, приспособили под малую нужду. Во дворе был сколочен большой – на четыре кабинки – дощатый нужник, от которого хлоркой и вонью несло по всему двору. Не говоря уж о миазмах помойки, оплывающей в углу двора горой неразобранного мусора. Но это всё было пустяками в сравнении с наездами говновозки, с её толстенной гофрированной змеёй шланга, которая вихлялась и подпрыгивала, как живая, под музыку движка – вот это был фокстрот!
Разные запахи сопровождали детство…
Отдельной волной – сложный шлейф бабушкиного запаха: сладковатый томный аромат «Красной Москвы», смешанный с прохладными запахами поликлиники. Там, в кабинетах, процедурных, даже в вестибюле пахло «стерильностью», а запах этот не носом чуешь, а головой.
А вот от туберкулёзной больницы, мимо которой Лида каждый день бегала в школу, пахло болезнью и жалостью. И от соседней стройки, ограждённой высоким забором с колючей проволокой по верху, с будками по углам, и в каждой торчит часовой с автоматом (строили-то зэки), несло таким подавленным страхом, что девочка обегала её чуть не за квартал.
Ещё: стойкая жаркая вонь на многих улочках бухарских махаллей, проложенных по древнему принципу «азиатского лотка», с уклоном к центру: когда из ворот, из калитки хозяйки выплёскивают наружу помои, и мутные ручейки с очистками стекают по центру улочки или переулка прямо тебе под ноги, только успевай перепрыгивать. Хорошая прыгучесть здесь – вообще важное качество, особенно летом, когда один из главных запахов – сухая бензиновая жарь над раскалённым асфальтом. Бежишь из школы через Элькину махаллю, прямо через второй купол к музыкалке (после роддома – налево и вверх, по правой стороне), – там хоть тощие пятна тени от чахлых деревьев, ажурные, как вязаные салфетки. Но скудная тень кончилась, и ты по солнцу бежишь