Серебряный рудник стр. 25
в настоящую тень, подпрыгивая, как заяц. Раскалённый асфальт жжёт сквозь тонкие подошвы сандалий, а если ещё подошвы отшарканы-протёрты за лето?! – там метров сто, не больше, а кажется – вечность. Добежала, ух!!! Добежала и отдыхаешь… Под первым куполом темно и прохладно, даже холодно – когда влетаешь с плавкого асфальта.
Тут ниши – узенькие, застеклённые, сбоку дверца, окошко-форточка. В этих торгово-ремонтных точках – ВСЁ: ткани, игрушки, музыкальные инструменты, разные-всякие сладости… Кукурузные шарики-бугирсаки, и сладкие, и солёные; бисквитные пирожные с вырвиглаз розовым и салатовым кремом; коржики куш-тили по восемь копеек – вк-у-у-у-усные! А халва и нават, кристаллы виноградного сахара с золотистыми слюдяными щёчками! А зангза – нежные ватрушки, тающие во рту; а хрусткий, кручёный штопором «хворост»! А орешки в сахаре? А пашмак, наконец: воздушная вата из карамели!
Ещё в этих узеньких нишах сидят точильщики и часовщики. (Сразу всплывает папино: «Здесь, доча, всю войну просидел мой лучший друг Ицик, мой самый надёжный друг!» «Ну, и где он сейчас, твой друг? Не знаешь? Разве самые надёжные друзья пропадают так надолго?»)
Наручные часы – дело важное, авторитетное, показатель взрослости. Папа купил ей наручные часы очень рано, в пятом классе. Но и тогда, уже с часами на руке, пробегая мимо застеклённой лавочки, Лида на минуту притормаживала, влезала на высокую ступень и глазела в витрину: там, на рабочем столе перед мастером, на куске чёрной ткани (хотелось сказать «бархате», но то наверняка был сатин или вообще бумага), валялись часы-часики, ремешки, детальки, разные винтики-шпунтики… А на полках виднелись разнокалиберные будильники, настольные-настенные часы. Что-то висело, что-то стояло… Часовщик в синем халате сидел-работал с картонным стаканом на глазу – как носорог. На мелюзгу – никакого внимания. Лида стоит на ступеньке, разглядывает, сравнивает со своими круглыми, маленькими, на «золотом» ремешке: её-то часики лучше всех!
И всюду здесь витают добрые, сытные, терпкие запахи базара: пряно-пахучие и травные из овощных рядов, свеже-опилковые – из столярных мастерских, горяче-металлические – из кузниц; шерстяные-хлопковые-сатиновые запахи от гигантских стволов-рулонов тканей, выстроенных в ряд за спинами продавцов или с тяжёлым усилием раскатанных на прилавках. Затхлые запахи выделанной кожи, острый запах мастики для чистки меди и бронзы, чисто-горчащий запах серебра… Да не перечислить, не перепробовать и всего не переглазастить! Господи, это бесконечные вселенные, и Лида обитает там большую часть своей жизни.
И главного, главного запаха не забыть: запаха новых тетрадок и новых учебников. А это – на «Зелёнке». Зелёный базар в конце лета, в самом-самом конце лета, становится для учеников главным объектом жизни: там большой книжный магазин, где в заветном отделе канцелярских товаров перед началом учебного года продаётся всё школьное хозяйство. И как бы раненько ты ни явилась, там всегда давка; толпа разновозрастных детей, с зажатыми в кулаках рублёвками, штурмует прилавок. Ор стоит такой, что пожилая тётенька за прилавком то зажимает уши ладонями, то платком отирает со лба пот, заливающий глаза. Даже если ты пробилась, протиснулась, ввинтилась штопором к прилавку, дылды поверх твоей головы впихнут-таки свой кулак в руку нервной продавщицы; а ещё и проорать надо, что именно тебе требуется… Но потом, по пути домой, когда стопка учебников, тетрадок, ластиков и новеньких карандашей уже оттягивает матерчатую бабушкину кошёлку в руке, ты через каждые