Серебряный рудник стр. 27
И ещё один запах «папиного времени»: четырёхлетняя, пятилетняя, семилетняя и далее Лида сидит, скрестив ноги, на верхней полке поезда, большой алюминиевой ложкой выскребая из полушария громадного арбуза уже и не розовую даже, а белую корку, пахнущую рекой, огурцом, дальней-дальней дорогой… Ну и детством, конечно.
* * *Рыжая «Легница» (звук благородный, бархатный и мягкий) в бабушкиной новой квартире стояла у стены. Над нею – «Девятый вал» Айвазовского, на крышке – декоративная китайская посуда, тарелка на подставке. На противоположной стене ещё одна картина – «Дети, бегущие от грозы» художника Маковского. Папа говорил, что Лида похожа на девочку-растрёпку, несущую братика на спине.
Однажды (занятия музыкой уже начались, значит, Лиде было семь лет) она подняла крышку инструмента и внутри увидела картонку: на ней золотая виньетка и надпись, выполненная явно вручную чёрной и красной тушью. Шрифт изысканный, но нерусский. Язык чужой.
– Что это? – спросила она бабушку. – Это здесь по какому написано?
– По-немецки.
– Но ведь ты говорила, что пианино польское?
Та лишь рукой махнула: жевала что-то на ходу. Она всегда на обед прибегала домой, новая квартира была в двух шагах от поликлиники. Когда прожевала, сказала:
– Ты что, отца своего не знаешь? Он считает, что лучше немцев никто инструменты не делает. И сидел же, гляди, рисовал готическим шрифтом, а? Сколько времени потратил! Сертификат – называется! Безумный человек!
Нет, Лида не считала отца «безумным человеком», и всё, что приходило ему в голову сделать ради расцвечивания жизни дочери в яркие цвета, считала прекрасным и исключительным.
Лиде было лет пять, когда папа сделал для неё настоящий кукольный театр: компанию пальчиковых кукол и синюю ширму с золотыми бумажными звёздами. (Нет, ширма не синяя, конечно, а ультрамарин. Папа рано научил её правильно называть все цвета и краски: охры, белила, сиены всякие, берлинская лазурь и кобальт, паоло веронезе, сурик и прочее такое.)
Театр папа устанавливал на двух табуретах на горке, что ведёт к Старому базару. Часами перед подружками, рассевшимися в пыли, Лида верещала, или бубнила, или визжала, или елейным голоском лебезила из-за ширмы в зависимости от характера персонажа.
С женскими голосами справлялась сама, их много у неё имелось. С мужскими недотягивала. Кричала с горки: «Па-а-ап! Нужен ба-а-ас!» И папа выбегал из калитки и бежал в гору. Прибегал он всегда с каким-то своим Одиссеем, всегда с неожиданным поворотом сюжета, и Лиде даже нравилось подхватывать новую тему и катить её дальше в неизведанном направлении.
– «Собственным сами себя святотатством