Библиотека

Серебряный рудник стр. 27

Размер шрифта
-
+
Тема
сытный запах жизни). Эти чаны, турбинные лопасти, разделочные столы, конвейер, духовые шкафы… И всё гигантское, фантастическое, как из космоса.Наконец привели в зал, где из потолка торчала огромная воронка, из которой сыпались буханки на конусообразный диск, откуда тётеньки в белых халатах их расхватывали и укладывали на деревянные подносы. Когда впоследствии Лида слышала или читала о манне небесной, той, которой Всевышний кормил евреев в пустыне, она всегда представляла себе гигантскую, ввинченную в небо воронку, откуда струится-полощется этот малоаппетитный, похожий на куриный корм. Древних евреев, оборванцев, так странно долго блуждавших по пустыне, представляла себе горсткой инвалидов Великой Отечественной войны, которым иногда просто бросали на землю пару монет.…Всем участникам экскурсии напоследок разрешили взять и хлеба, и булочек, и ванильных сушек!

И ещё один запах «папиного времени»: четырёхлетняя, пятилетняя, семилетняя и далее Лида сидит, скрестив ноги, на верхней полке поезда, большой алюминиевой ложкой выскребая из полушария громадного арбуза уже и не розовую даже, а белую корку, пахнущую рекой, огурцом, дальней-дальней дорогой… Ну и детством, конечно.

* * *

Рыжая «Легница» (звук благородный, бархатный и мягкий) в бабушкиной новой квартире стояла у стены. Над нею – «Девятый вал» Айвазовского, на крышке – декоративная китайская посуда, тарелка на подставке. На противоположной стене ещё одна картина – «Дети, бегущие от грозы» художника Маковского. Папа говорил, что Лида похожа на девочку-растрёпку, несущую братика на спине.

Однажды (занятия музыкой уже начались, значит, Лиде было семь лет) она подняла крышку инструмента и внутри увидела картонку: на ней золотая виньетка и надпись, выполненная явно вручную чёрной и красной тушью. Шрифт изысканный, но нерусский. Язык чужой.

– Что это? – спросила она бабушку. – Это здесь по какому написано?

– По-немецки.

– Но ведь ты говорила, что пианино польское?

Та лишь рукой махнула: жевала что-то на ходу. Она всегда на обед прибегала домой, новая квартира была в двух шагах от поликлиники. Когда прожевала, сказала:

– Ты что, отца своего не знаешь? Он считает, что лучше немцев никто инструменты не делает. И сидел же, гляди, рисовал готическим шрифтом, а? Сколько времени потратил! Сертификат – называется! Безумный человек!

Нет, Лида не считала отца «безумным человеком», и всё, что приходило ему в голову сделать ради расцвечивания жизни дочери в яркие цвета, считала прекрасным и исключительным.

Лиде было лет пять, когда папа сделал для неё настоящий кукольный театр: компанию пальчиковых кукол и синюю ширму с золотыми бумажными звёздами. (Нет, ширма не синяя, конечно, а ультрамарин. Папа рано научил её правильно называть все цвета и краски: охры, белила, сиены всякие, берлинская лазурь и кобальт, паоло веронезе, сурик и прочее такое.)

Театр папа устанавливал на двух табуретах на горке, что ведёт к Старому базару. Часами перед подружками, рассевшимися в пыли, Лида верещала, или бубнила, или визжала, или елейным голоском лебезила из-за ширмы в зависимости от характера персонажа.

С женскими голосами справлялась сама, их много у неё имелось. С мужскими недотягивала. Кричала с горки: «Па-а-ап! Нужен ба-а-ас!» И папа выбегал из калитки и бежал в гору. Прибегал он всегда с каким-то своим Одиссеем, всегда с неожиданным поворотом сюжета, и Лиде даже нравилось подхватывать новую тему и катить её дальше в неизведанном направлении.

– «Собственным сами себя святотатством

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.