Серебряный рудник стр. 29
Готовить отец не очень любил, но уж яичницу там или, худо-бедно, варёную картошку во имя «здорового пропитания дочери» готовил – с разной степени успехом. Иногда говорил: «Не соорудить ли нам сегодня что-то нарядное, например, гречневую кашу?» И тогда неделю они давились комками серой глины, гречку напоминавшей только при могучем воображении.
Зато он художественно сервировал стол: и тарелочка сияла, и вилка-ножичек, и чистое полотенчико приготовлено – пальцы и губы отирать. Протянет этак обе руки к столу пригласительным жестом, и за своё: «После богиню подвёл он к прекрасноузорному креслу, Тканью застлав, усадил, а под ноги придвинул скамейку».
Зато вот что он готовил виртуозно – квас! Когда бывал по делам в Ташкенте, всегда затаривался бородинским хлебом – до Бухары чёрный хлеб не добирался. Вначале квас «стоял» на чёрных корках, бродил в зелёном эмалированном ведре до готовности: поднимешь крышку – в лицо ка-а-к шибанёт пьяной и пряной волной! Затем папа пробовал бурду, добавляя в неё сахар или ещё какой недостающий пустяк, после чего разливал добродивший квас по бутылкам и ставил в холодильник. У них стоял кем-то подаренный, пузатый и плечистый «Днепр», слегка облупленный на брюхе. Почти вся мебель в «полудоме» была кем-то подарена или где-то подобрана. Папа презирал заботы об «обстановочке»: все эти румынские и гэдээровские «стенки», громоздкие «витрины» и «горки», в которых золотом проблёскивали сине-белые узбекские чайники и чашки «на экспорт». Словом, вся эта пошлая чепуха. Говорил, что они с другом Ициком, его сестрёнкой Златкой, с дурой Анжелкой и остальной «пацанской компанией» большую часть военного детства голодали, а спали так вообще во дворе, на айване, под общим одеялом, и ничего, выросли здоровыми и приличными людьми, сведущими в искусстве и красоте.
«Мы с моим другом Ициком…».
Что за таинственный друг? Куда он и почему, в конце концов, подевался?..
Отца она обожала. Да и как могло иначе быть, когда он для неё был и отцом, и матерью, и учителем, и нянькой. Часто и захватчиком: иногда, в «бабушкину декаду», соскучившись, посреди дня прибегал за Лидой в садик или в школьную продлёнку и уводил, веля воспитательнице или няньке «передать нашей бабушке, Эльвире Каримовне уважаемой, что Лида отныне живёт с отцом, Диогеном. Есть у неё такой вот отец, древний грек».
Эти половецкие набеги сопровождались, как правило, двухдневными разъездами по кишлакам и заказчикам на их с папой небесном мотоцикле или гуляньями в разных концах города, а порой просто неделей тихой жизни; и тогда предоставленная самой себе девочка сидела дома, хозяйничала, как она себе это представляла, и рисовала в альбоме замысловатые узоры – чаще всего переплетения рыб… Но никогда не засыпала, пока папин ключ не звякал за дверью, долго примериваясь спьяну к замочной скважине, вновь и вновь набрасываясь на неё с гремучим лязганьем, наконец, весело скрежеща тремя поворотами… Дверь распахивалась, грохая о стенку, и по дому летело мощно-весёлое: «До-о-о-ча-а-а!».
Часто Диоген прихватывал с собой дочь в служебные командировки или «просто