Серебряный рудник стр. 53
овцу через плечо, шёл куда-то по своим идиотским шалаберным хотеньям, по сюжету поэмы Гомера.
Зажмурив глаза, чтобы не видеть чёрную тьму проклятой Серебряной пещеры, девочка висела на плече отца, уже ничего не соображая. Обессилела и цеплялась за его шею обеими руками. Не понимала – куда он идёт, знает ли, что наделал, надеется ли выйти когда-то из этой страшной гробницы. И всё это длилось, длилось часами, не заканчиваясь и не меняясь…
Иногда отец присаживался отдохнуть, молча бурно дышал волглым воздухом пещеры, затем с трудом поднимался, брал на руки дочь и шёл дальше. Она устала плакать и кричать, в какой-то момент даже заснула. Проснувшись, снова обнаружила себя на плече у отца, тяжело ступающего вверх по тёмной тропе, освещаемой скудным лучом фонарика.
Никогда в этой подземной тьме не взойдёт солнце, думала она почти равнодушно; никогда они не выйдут наружу, а папа устанет и упадёт вместе с ней прямо на чёртову тележку, на столетнюю мёртвую тачку, вот эту, с одним колесом.
– Сто-о-ой!!! – закричала она. – Тачка!!! С колесом!!!
– А?! Что?! – отец остановился. Будто шёл, как заведённый, едва переставляя ноги, и даже спал на этом безнадёжном пути, а Лида его вдруг разбудила.
– Мы вышли, вон дерево то, пузатое, смотри! – она скользнула по его спине на пол и бросилась к стволу, совершенно ясно уже понимая, где они находятся. Отец же, напротив, растерялся и совсем расклеился. Он уже не цитировал Гомера, дрожащей рукой обтирал мокрое лицо, что-то мямлил. Казалось, только сейчас, когда забрезжило спасение, он вполне осознал, что они неведомым чудом спаслись. Фонарик дрожал и прыгал в его ручище, лучом нащупывая каждый шаг…
Но вот за поворотом скалы раскрылся тот первый зал пещеры, где и воздух был чище, и суше, и даже теплее. Вон она, расщелина, полузаросший «задни слючайни» вход в адскую пещеру, только вместо ослепительного солнца сквозь переплетения корней светилось лиловое небо, ещё не засиженное роем острых алмазных мушек. В этом раннем, нежно вечереющем небе голубым поплавком качалась луна, завешенная корнями воздушной арчи, как девушка – косами.
Лида сразу простила всех: папу, который повёл себя как болван-болваныч, Санжарбека, легкомысленной рукой начертавшего им на листке дорогу в ад. Простила саму эту, позабытую всеми, чёртову пещеру («таку красыви!»). Девочка схватила руку отца, крепко сжала её и, перешагивая через обломки старых рельсов, спотыкаясь о древние железяки, потащила его к частоколу корней, чтобы скорее протиснуться сквозь них, продраться наружу!
Волна чистого прохладного воздуха прошла струёй в лёгкие, заполнила их, зашумела в голове, в ушах, ошеломила! Так близко всё это было – естественное счастье дышать, просто пить этот горный воздух.
Ночь созревала во всей своей южной благодати. Вся тесно сбитая громада остроугольных, плавных, ступенчатых, слоями громоздящихся вершин застыла, как уснувшее стадо гигантских животных. Призрачные и печальные в голубом лунном свете развалины рудниковых строений на склоне, замершие в безветрии деревья и кусты на горных террасах, зубчатый, как стена древней крепости, горный хребет на горизонте… – всё вокруг стремительно погружалось в тёмно-синий… нет! – уже чёрно-синий поющий сверчками воздух. И так же стремительно вырастало небо, торопясь удалиться от глухого сна земли в кристальный мир звёздного света…
Луна разгоралась, наливаясь серебряной силой, и, отражая её властный свет,