Серебряный рудник стр. 55
Потрясённые и взбаламученные своей почти-погибелью в пещере, они решили отсидеться до утра здесь же, у родника. Отец приговаривал: «Стрёмно по горам в ночи шастать, а? Нагулялись мы с тобой, доча, на всю ивановскую». Расстелил свою куртку в чёрной подвижной тени громады-чинары и принялся уговаривать Лиду лечь, поспать. Но та упрямилась, боялась всяких ночных бед и угроз, шакалья, кабанья, змей… бог весть кто ещё рыщет вокруг этого самого Кадам жоя! Она сидела, обняв колени, то задрёмывая, то вздрагивая и просыпаясь. Отец же не заснул ни на минуту, был бодр и невероятно красноречив: он праздновал спасение из пещеры Циклопа!
Именно в эту ночь у глухо бормочущего родника он и рассказал дочери историю своего знакомства с «Ирочкой, бедной твоей мамочкой…» и так смешно описал знакомство с дочерью, свою внезапную очарованность крошечным, но таким настоящим её лицом: «Шедевр, шедевр, слышь! Отличная работа…»
И Лида ему всё простила: страшный холод пещеры, идиотское его неуёмное желание что-то там разведать в логове подземных серебряных богов, его вечную неугомонность и беспредельную веру в мифическую «надёжность» каждого симпатичного ему человека…
И позже, до самого отъезда, до прощания с горами, они с отцом всегда делали крюк, чтобы навестить святой родник, Кадам жой, где отец, присев на корточки, непременно омывал лицо. «Не помешает, – говорил. – Поверья поверьями, а водичка сама по себе неплоха».
«Сюда женщины в штанах садятся! – с брезгливой гримасой отмахивалась дочь. «Ну, садятся, – соглашался отец, вытирая лицо большим носовым платком, – и что? Народный родник – он, доча, для любой задницы».
А камень тот, с блескучей окаменелой слезой, подобранный ею перед входом в пещеру, не простым оказался! Дядя Гриша, который не просто «монументалистом» был, а всё же бывшим геологом, внимательно осмотрел находку и сказал: «Спрячь и никому не показывай, Лидка. Это не фуфло какое-нибудь, а настоящее червонное золото».
* * *В последний перед возвращением вечер они с отцом отправились «прощаться с Итакой»: сначала километра три прошли вверх по реке, просто так, без цели, в грохоте шипящей ледяными брызгами воды; навестили знакомую пасеку, натрясли немного орехов – «просто на память», почти полрюкзака. К вечеру похолодало совсем по-осеннему, поднялся ветер, и папа снял свою льняную куртку и набросил дочери на плечи. Огромная его куртка была ей чуть не до лодыжек, как плащ.
– Доблестный рыцарь! – воскликнул папа. – Я посвящаю тебя служению искусству! Постой, надо меч срезать… – Обвёл взглядом ближнее нагромождение скальных выступов, заросших кустами, и вдруг застыл. – Замри! – приказал шёпотом. Лида замерла. – Не шевелись… Оглянись тихонько. Камень тот большущий, серый-крапчатый… видишь? – Камень не серый, отметила девочка, а желтовато-бурый, с искрой. На нём, безразлично нахохлившись, неподвижно сидел огромный орёл, такой же желтовато-бурый, цветом сливаясь с камнем. Людей не чуял – ветер дул от него, слегка шебурша мягкие перья на груди. Просто сидел и думал о чём-то своём, птичьем… – Запомни это, – шепнул отец. – Может, ты никогда больше не увидишь так близко вольного орла.
– Он устал? – спросила дочь. – Заболел?
– Не знаю, сейчас проверим, – и отец хлопнул в ладони.
Орёл взмыл мгновенно, но несуетно, никого не пугаясь – возможно, просто опомнившись от мыслей; неторопливыми спиралями, всё шире расправляя необъятные крылья, свободно поднимался в