Синдром Феникса стр. 18
видимо, надоело пререкаться.
— Ладно, — сказал он. — Оставляйте.
— Вот и хорошо. И замечательно!
Помедлив, Таня спросила:
— А вы куда его теперь?
— Никуда. Тут пока будет. Пошлем запросы.
— Правильно! — горячо одобрила Татьяна. — По официальным каналам. А то мне ведь и не ответит никто! Ты не бойся, — сказала она Гоше. — Тут тебя кормить будут. Не могу я, понимаешь? У меня дети. Мне работать надо, а ты… В общем — надо. Все. Будь здоров.
И Татьяна, вручив Гоше пакет с едой, вышла.
Кошки на душе, конечно, поскребывали, но — что делать? Дети, в самом деле. И работать надо. И если бы он был нормальный, а то ведь кто знает, что он может отчудить. И это пока ничего не помнит. А вспомнит — и окажется грабителем или убийцей? Что тогда?
С такими мыслями она проходила мимо открытого окна того кабинета, где оставила Гошу. Кабинет был большой, и часть его отделялась решеткой — получился всенародно известный “обезьянник”. Сержант, открыв дверь “обезьянника”, приглашал Гошу:
— Ну, чего стоишь?
Гоша мотал головой и не хотел идти в клетку.
— Будешь ты мне тут упираться!
Сержант подошел к Гоше с явным намерением заломить ему руку и втолкнуть за решетку. Но как-то так получилось, что у него самого рука оказалась заломлена, и он повалился на пол.
Вскочив, сержант выхватил пистолет:
— Больной, да? Ничего, я тебя тут вылечу! Ты у меня вспомнишь, чего и не помнил! Пошел, я сказал! Вперед!
Гоша, видимо, понял, что с пистолетом — не газовым, как у Ерепеева, а настоящим — руками не сладишь. И, понурясь, побрел в камеру.
Окно было почти на уровне земли.
Татьяна легко перепрыгнула через подоконник, подбежала к Гоше, схватила его:
— Пошли отсюда!
— Ты чего? — удивился сержант. — Сама же привела!
— Сама привела, сама и увожу! — ответила Татьяна.
21Они ехали обратно.
— Навязался на мою голову! — горестно причитала Татьяна. — Что мне теперь с тобой делать?
А Гоша, похоже, уже забыл о происшедшем: с любопытством смотрел в окно. Потом увидел в другом конце вагона — юноша и девушка целовались. Смутился, застеснялся, отвел глаза.
И что-то в его глазах появилось. Какое-то смутное воспоминание…
Раз уж Гоша остался (пока), Татьяна решила его привести в порядок.
Остригла ему волосы в предбаннике крохотной баньки, стоявшей в углу сада.
— Теперь раздевайся — и мыться!
И отвернулась, сметая в совок волосы.
Повернулась — а он стоит раздетый и ничуть не стесняется.
Глаза у Татьяны вильнули туда-сюда (если говорить точно — вниз-вверх), она вскрикнула:
— Ты что делаешь, бесстыдник?
— А что? — не понял Гоша.
— Ничего… Иди, чего уставился? Не обожгись там… Сообразишь хоть, как мыться?
— Да. Чистым хорошо быть.
— А то!
Татьяна взяла в охапку его вещи, положила на лавку приготовленные старенькие, но чистые — джинсы, футболку, носки, трусы. От бывшего мужа осталось — то, что он по гордости не захотел взять при уходе.
Вышла на крылечко, осмотрела Гошино барахло. Залезла в карманы джинсов. Пусто. Только в заднем кармане какая-то бумажка. Татьяна повертела, всмотрелась, ничего толком не разглядела: бумажка была когда-то постирана вместе с джинсами. Но какие-то буквы виднеются, надо после рассмотреть.
Взяла куртку и обратила внимание, что высокий и плотный воротник с молнией (вместилище