Синдром Феникса стр. 7
теплицы, или что ты во дворе своего дома устроил автомастерскую, или что ты сделался таксистом на собственной машине, но, если ты не учтен, если твоего, скажем современно, бизнеса, нет на бумаге, то с тебя нет и спроса. Не нравится вам моя теплица, мастерская, мой извоз? Да ради бога, завтра же следов не будет! Когда же есть бумага, любой чиновник к тебе нагрянет и потребует отчитаться. Ты ему скажешь: да нету ничего! А он скажет: меня не касается, на бумаге есть — и отметки о сворачивания дела не имеется. Будьте любезны! Вот и будешь любезен — и деньгами, и отчетами, и прочей чепухой, отвлекающей от дела. А мечты некоторых о том, что государство скоро устроится как-нибудь с пользой и удобством для честного частника, — это утопия, граждане. Государство, оно не дура (т. е. не дурак… тоже неверно, но как сказать — не дуро, что ли?), оно у нас привыкло, что с частника надо драть, иначе обнаглеет.
Ну ладно. Это мы с вами об этом думаем, Татьяне об этом думать некогда.
Нарезав укропа, лука, петрушки, она набила две объемистые сумки, взвалила их на тележку с большими колесами, плоским настилом и невысокими бортами, похожую на восточную арбу, только меньше, и покатила к навесу в саду, под которым стоял старый-престарый “Москвич”. Прикрепила тележку к машине, села, чтобы ехать. “Москвич” завелся, но тут же заглох. Опять завелся, чихнул пару раз — и заглох навсегда. Татьяна вышла из машины, ударила с досадой по колесу, отцепила тележку и покатила вручную.
Вывезя тележку из калитки, она увидела бомжа.
— Ты здесь?
— Здесь. Здравствуй.
— Прощай, — сказала Татьяна.
Обернулась, крикнула:
— Только попробуй тут у меня что-нибудь — прибью!
9Татьяна прикатила свой товар на рынок, что располагался на площади возле двух вокзалов: железнодорожного и автобусного.
Рынок был популярен и у жителей города, и у богатых обитателей окрестных коттеджных поселков Мальки, Пыреево и Вощеновка. Заправляли рынком, само собой, южные люди, поскольку зелень и овощи их извечная специальность. Старухи, имея время, торговали сами, но не с прилавков, где каждое место стоило больших денег, а с земли, то есть с ящиков. Сначала милиционеры, науськанные южными людьми, время от времени их гоняли (сами южане стеснялись это делать, уважая старость даже у инородцев), старухи молча брали свои пучки и уходили, чтобы потом вернуться, но в последнее время настроения их отчего-то изменились, они все больше смелели, вступали с милиционерами в спор, а иногда даже и посылали их если не прямым текстом, то косвенно-понятным: дескать, иди-ка ты к той, что мне, между прочим, в дочери годится, а сам ты во внуки! Один милиционер, совсем молоденький, обиделся, схватил корзину какой-то старухи, чтобы реквизировать, но что тут началось! Старуха в крик и в слезы, проходящий пенсионер норовил ударить милиционера клюкой, двое-трое плечистых русских мужиков, опомнившись, что в кои-то веки надо иметь совесть и защитить пожилую отечественную женщину, бежали к милиционеру, размахивая решительными кулаками; пришлось товарищам милиционера наскоро объяснить дураку, в чем смысл жизни, и увести бедолагу, который, рдея юными щеками, и сам был не рад, что слишком ревностно отнесся к службе.
Хозяева побороли в себе уважение к старости и начали действовать сами: