Смена стр. 179
Жорик.
– Кто это придумал-то? – спросила я – не ради наказания, а из чистого интереса.
– Да у меня ж батя брагу делает, – объяснил Жорик.
Воистину like father like son.
Рецепт браги Жорикиного папы с микрофлорой Жорикиного кишечника так и не подружился. Когда все вышли, он подозвал меня и тихо-тихо, на ушко сказал: «Виолет Виктна, я обкакался», а потом заплакал, совершенно по-детски. Будто он совсем не тот Жорик, что посылал меня за «Беломором», харкал на свежевыметенный асфальт и надевал на Ваню помойное ведро. Было в этом что-то трогательное и, несмотря на поднимавшийся над кроватью Жорика запах, умильное.
Вечером, после мучительно долгого дня, полного разнообразной детской органики, мы с Серго наконец выдохнули. Синхронно как-то выдохнули. А потом за сигаретой – первой за день – разболтались.
Так я узнала, что в «Чайке» Серго не раз был еще подростком: здесь когда-то работала врачом его бабушка, к которой родители ссылали ребенка из пыльного Тбилиси на пару месяцев лета. Еще я узнала, что Серго мечтал стать детским онкологом. И стал им, но после года в отделении не выдержал. Он не умел отстраняться, совсем: болел неистово за каждого, выдирал из лап смерти, ругался с Богом. А потом ходил в церковь и молил: «Ну дай ты пожить ему, ну дай». Серго, так и не сумевший нарастить панцирь здорового цинизма, ненавидел себя за неумение сохранять голос разума. И про церковь не рассказывал никому. Думал, засмеют. Список с именами детей в его телефоне закрепился намертво – новые все приходили и приходили, а ушедших, которых сожрала болезнь, он не стирал. Они все были его, его. Он с ними не расставался.
Через год Серго понял, что сходит с ума. Смалодушничал и шагнул в сторону комфорта. А с ним – покоя и стабильных хлебов. Переквалифицировался в пластического хирурга. В стране, где женщины рождаются с характерной горбинкой на носу, ремесло было востребованным.
Отец Серго выбора сына не одобрил. Говорил: «Жопосисьник». Нет, не отрекся. Просто перестал уважать. Сам он, будучи преданным делу – а работал он, сколько себя помнил, всегда за рулем, – не понимал, как можно отказаться от предназначения. Насчет своего отец Серго не сомневался: будто родившийся с баранкой в руке, он знал наизусть все тропы и дороги Грузии. Мцхета – Сигнахи – Казбеги – Сванетия. Умел не столкнуться с лихачом, обгонявшим на встречке по три фуры в слепых поворотах, увлечь капризную туристку рассказанной в сотый раз байкой про реку Арагви и отвезти в лавку с лучшими в Грузии хачапури лодочкой. Не менеджер, не торгаш. Водитель. Он этим и вправду гордился.
Отец был прав, на тысячу процентов прав, Серго и сам это знал. Но признаться в этом было невыносимо. Поэтому он так и продолжал с сентября по май изменять замысел Господа: отрезал, ушивал, сглаживал, накачивал. Будто в отместку за то, что в свое время не был услышан. Серго жил сыто и безбедно, хоть и очень несчастливо. Но так жить, аккумулируя блага материальные, присоединяя один день к другому, ему быстро надоело. Нужно, нужно было как-то унять чувство вины. Он и придумал как – продолжив дело бабки. Попросился в лагерь детства простецким фельдшером и, конечно, был принят с