Смерть на обочине стр. 18
немец по крови, это ничего не меняет. Влез, мерзавец, в мой дом (ладно, в квартиру, которую снимаю) и украл сердце моей женщины. Или еще нет?
– Когда ты с ним увидеться успела? – спросил я тоном супруга, узнавшего, что обзавелся рогами.
– С тех пор, как ты его в гости приводил, ни разу не виделись, – засмеялась хозяйка. Легонько щелкнула меня по носу, потом поцеловала и поинтересовалась: – А вы, Иван Александрович, ревнуете, что ли?
Я попытался ответить, но получилось нечто нечленораздельное, вроде рычания. Кое-как справившись с собой, ответил правду:
– Есть немного. – Подумав, добавил: – Понимаю, что права ревновать тебя у меня нет, но все равно – (чуть не сказал – словно серпом по важному месту) – будто резануло меня…
– Вот, Иван Александрович, все мужчины одинаковые, – хмыкнула хозяйка. – Самим на сторону ходить вроде не зазорно, а коли женщина сходит – беда. Но я тебе не изменяла, да как бы смогла? Не вру – мы с Петром Генриховичем единственный раз виделись.
– Один раз виделись, а он уже в жены зовет? – удивился я.
– Говорит, понравилась очень. Мол, мечта я всей его жизни. Он, как в Нелазское вернулся, письма мне пишет. Сначала писал о природе, об охоте, потом стихи принялся посылать.
– Литтенбрант стихи пишет? – удивился я.
Наталья Никифоровна откинулась на подушке и с чувством прочла:
Я вас люблю, – хоть я бешусь,
Хоть это труд и стыд напрасный,
И в этой глупости несчастной
У ваших ног я признаюсь!
– Подожди, но это же не его стихи, – опешил я. – Это Пушкин.
– Я знаю, кто эти стихи написал, – парировала хозяйка. – А что здесь плохого? Зачем самому писать, мучиться, если на свете столько прекрасных стихов? Все равно Петр Генрихович лучше Пушкина или Лермонтова не напишет.
Крыть нечем. Не то, что следователь-охотник Литтенбрант, но, пожалуй, никто другой лучше Пушкина не напишет. Можно сто раз сказать, что поэты моего времени сильнее, нежели Александр Сергеевич или Михаил Юрьевич, но это только слова.
– Как стихи перестал писать, предложение сделал – дескать, он сам вдовец, и я вдова, но оба еще не старые, почему бы не пожениться?
– И что ты решила? – поинтересовался я, стараясь оставаться спокойным.
– Что решила… – в раздумчивости протянула Наталья Никифоровна, потом сказала: – Наверное, приму его предложение. Знаешь, Ваня, надоело мне одной жить. Понимаю, счастье с тобой привалило, но надолго ли? И оно незаконное, некрасиво. Ты парень молодой, с Леночкой Бравлиной поженитесь – дай бог вам любви и деток. А я что? Опять квартирантов-недорослей брать? Петр Генрихович мужчина еще не старый, симпатичный. Правда, большого капитала не нажил, все жалованье у него шестьсот рублей, но при своем доме, да в Нелазском, жить можно припеваючи.
– Тебе пенсию за мужа перестанут платить, если замуж выйдешь? – спросил я, слегка обеспокоившись будущим своей квартирной хозяйки. Она теперь мне не чужой человек. Странно, что жалованье у Литтенбранта меньше моего. Неужели это от чина зависит? А выслуга не учитывается? Или у него выслуга маленькая?
– Пенсию за покойного мужа перестанут платить, – кивнула Наталья Никифоровна. – Не платят вдовам, если они во второй раз замуж выйдут. Но у меня кое-какие сбережения есть, – похвалилась хозяйка. – Не очень много, но рублей двести скопила. Если замуж надумаю выходить – не бесприданницей