Смерть на обочине стр. 31
помощником пристава, заполненном наполовину, красовалась здоровенная клякса. Не из-за моего ли окрика?
– За то, господин фельдфебель, что клиент причинил ей легкие телесные повреждения, – сообщил я, потом добавил: – К счастью, не повлекшие расстройства здоровья.
– А разве я могу жалобу подавать? – с удивлением поинтересовалась Стешка.
– Законы Российской империи защищают всех подданных. В данном случае вы понесете наказание за кражу, а ваш, скажем так, клиент, должен быть наказан за самосуд. Бить по лицу женщину, неважно, кто она такая – очень нехорошо.
– Э, господин хороший, не знаю, как вас звать-величать, – опять встал со своего места купец. – Какой-такой самосуд учинил? Где это вы женщину видите? Я ж говорю – десять рублей она у меня украла. С деньгами убежала бы, если бы не проснулся.
– Милейший, а почему вы мне сразу хамите? – вежливо спросил я. – Что это за тон такой? Вы в чинах разбираетесь? Не видите эмблемы ведомства? Напомнить, как следует обращаться к государственному служащему, состоящему в чине коллежского секретаря?
Купец порывался открыть рот, но я его осадил:
– Еще хочу вам сказать – я сейчас обращаюсь не к вам, а к девушке. Настанет ваша очередь, дам и вам слово. А пока сядьте и помолчите.
Купец, упав на свое место, вытаращил глаза и часто-часто задышал. А я опять повернулся к девице.
– Так что надумали? Станете подавать жалобу или нет?
– А что толку-то, жалобу подавать? – хмыкнула девица. – Все вы тут одним миром мазаны.
– Почему это – что толку? – удивился я. – Я сейчас показания с вас сниму, а потом господин купец к мировому судье пойдет. А вот за то, что, по вашему мнению, мы здесь одним миром мазаны – вы с клиентом к судье на пару и пойдете. Не нужно здесь Сонечку Мармеладову изображать.
– Сонечка Мармеладова под купцов не ложилась, – усмехнулась девушка.
Ишь ты, какая образованная! Достоевского читала. Вспомнилась одна девушка, которую безвинно осудили за убийство купца, но проявлять собственную начитанность не решился, не то место.
Купец, видимо, обиделся на меня за неуважение к своей персоне. Встав без разрешения, снова заговорил:
– Вот что, ваше благородие, – насмешливо заявил он. – Молоко у вас еще на губах не обсохло, чтобы меня, купца первой гильдии Кузьмина, да кавалера, к мировому судье вести. Я по Шексне и Волге зерно гоняю и вас всех два раза куплю и три раза продам.
Дать, что ли, купчине в морду? Или Фрола попросить? Нет, нельзя.
– Антон Евлампиевич, – обратился я к приставу. – Будьте добры – определите господина Кузьмина в камеру. Пусть купец первой гильдии и кавалер до утра посидит, подумает о своем поведении. И языком лишнее не мелет. А там подумаем – по одной статье дело открывать стану или по двум. Если купца обвинить в неуважении к государственным служащим, можно годика на два упечь.
Врал, разумеется, но купцу-то откуда знать?
Кузьмин попытался что-то возразить, но пристав уже давал отмашку подчиненным. Фрол Егорушкин, а вместе с ним еще один из городовых, чью фамилию я пока не узнал, дружненько подхватили кавалера под белы ручки и отвели в камеру. Кажется, полицейские тоже обиделись. Ишь, купит он нас и продаст.
– Ну что, Степанида, или как правильно – Стефания? Станете жалобу писать?
– Не дура я,