Смерть на обочине стр. 33
общих чертах, – осторожно сказал Милютин. – Дескать, какая-то ссора с проституткой, которая вытащила из его бумажника деньги.
Придется ввести городского голову в курс дела. Сделав значительный вид, начал рассказ:
– Да, произошла ссора. Я сейчас не беру во внимание – кто из них прав, а кто виноват. Со слов девицы – купец пообещал пять рублей, заплатил два. Со слов купца – он рассчитался сполна. Но если бы открыл уголовное дело, то доверял бы словам проститутки. Заметьте, Иван Андреевич, девушка не стала воровать все деньги господина Кузьмина, ограничившись десяткой. А с ее слов – даже сдачу хотела отдать. Наверняка в бумажнике лежало гораздо больше, нежели «красненькая», верно? А что делает наш купец?
– Да, а что он делает? – заинтересованно спросил Лентовский.
– А он, мало того, что избил девушку, так еще и потащил в полицию. Я бы не осудил Кузьмина, если бы он только ударил девку и выгнал ее. Или – застигнув ее на месте преступления, вызвал городового. Но дважды наказывать девицу легкого поведения из-за десяти рублей? Не перебор? И не мелковато ли для купца первой гильдии и кавалера? Кстати, какого ордена кавалер?
– Святого Станислава третьей степени, – отозвался Милютин.
Орден самой низшей степени, но для большинства чиновников и это предел мечтаний. Не разбрасывает государь император награды.
– Понимаю, что в силу возраста не имею права кого-то жизни учить, – сообщил я, обведя взглядом Милютина и его зятя. – Все мы под богом ходим, все мы люди, все человеки. Любой мог оказаться на месте Кузьмина. Но честно скажу – если бы у меня проститутка десять рублей украла, я бы о том молчал, не позорился, в полицию бы ее не тащил. И не кричал бы в присутствии чинов полиции на судебного следователя – дескать, молоко на губах не обсохло, что он всех купит и перепродаст. Куда такое годится? Простите, Иван Андреевич, но серьезные люди, тем более ваши деловые партнеры, должны вести себя более сдержанно. Впрочем, решать вам, не мне.
Иван Андреевич, опустив голову, оперся подбородком на рукоять трости и призадумался, а Лентовский спросил:
– И что вы решили делать с купцом?
– Да ничего не буду с ним делать, – пожал я плечами. – Самолюбие собственное тешить да открывать дело о неуважении к представителям власти нелепо, а долго держать человека в камере – глупо и жестоко. По моему разумению, пусть господин купец посидит до утра, подумает о своем поведении, а утречком его выпустят. Потом отдадим на поруки нашему городскому голове.
– Нет, Иван Александрович, – покачал головой Милютин. Поднимаясь с места, сказал: – Выпустить дурака нужно, но на поруки я его не возьму. И дел, пожалуй, иметь с ним не стану.
– А не слишком сурово? – заволновался я. – Все-таки сто тысяч пудов зерна…
– Найдется, у кого зерно покупать, – отмахнулся Иван Андреевич. Уже поворачиваясь к дверям, улыбнулся: – Знаете, господин следователь, что о вас наша полиция говорит?
– Сильно ругают? – забеспокоился я, вспоминая, как недобро смотрели на меня городовые, когда разбирались с убийством конокрада.
– Да как вам сказать… Исправник сказал как-то: дескать, хоть он и сынок вице-губернатора, но грязи и крови не боится, и что законник, и слишком настырный. Городовые его иной раз ругмя ругают, но любой за Чернавским в огонь