Солдат императора стр. 108
Rappen und Schimmel reiten,
Der Tod kann lachelnd im Tanze schreiten.
Er trommelt laut, er trommelt fein:
Gestorben, gestorben, gestorben muss sein.
Flandern in Not!
In Flandern reitet der Tod!
Смерть на коне, как уголь чёрном
Под непроглядным как ночь капюшоном
Когда ландскнехты на бой маршируют
В первых рядах она гарцует
Смерть на коне!
Фландрия в беде!
Во Фландрии Смерть на коне!
Смерть на коне белее снега
Прекрасном как херувимы с Неба
Когда кружатся в полях хороводы
Пляшет вместе со всем народом
Фа-ла-ла-ла
Фа-ла-ла-ла!
Смерть на коне, красней чем пламя,
Словно залитое кровью знамя
Когда пожаром твой дом полыхает
Гордо среди огня выезжает
Смерть на коне….
Смерть выбивает дробь барабана
Сердцем ее ты почуешь неждано
Бить она долго и громко может
Молча бьет по натянутой коже
Фа-ла-ла-ла!
Фа-ла-ла-ла!
Когда она первую дробь выбивавет
Кровь тут же сердце твое покидает
Когда она выбьет вторую дробь
Ляжет ландскнехт в холодный гроб
Смерть на коне…
Третия дробь тиха и неслышна
Долго ландскнехту ждать встречи с Всевышним…
Третия дробь тиха и тонка
Словно баюкает мать ребенка…
Фа-ла-ла-ла!
Фа-ла-ла-ла!
Смерть на коне вдруг промчаться может
Может и в танце кружиться тоже
Бьет она громче и бьет она тише
Мёртвых, мёртвых повсюду ищет!
Очень точно, по моему: «Фландрия в беде, Во Фландрии Смерть на коне», или что-то в этом роде.
Ваш покорный слуга личного участия в «бытовых» безобразиях не принимал. Хотите верьте, хотите не верьте. И даже солдат своих по мере сил удерживал, что было невероятно сложно. Но старался, чем сыскал себе известность «самого гуманного ландскнехта», «этого ненормального», «жополиза» (вот непонятно, кому это я лизал жопу, не крестьянам же?), «арбитра дисциплины».
Вот что погано: я настолько очерствел, что никаких, понимаете, никаких эмоций не поднималось во мне горькой, полынной волной, при вести об очередной сожженной деревне или при виде растерзанного обывательского тела.
Шевелилось что-то в глубине души, но колодец моих чувств иссяк настолько, что эхо этого бултыхания почти не достигало поверхности. Я невольно задумывался, а не пересох ли колодец? Может там на дне вместо прозрачной воды осталась только мутная илистая жижа?
Я не закатывал цивильных истерик, не плакал, не заламывал рук, как в самом начале моего пути. Конечно, если у меня на глазах солдат пытался изнасиловать девочку, я это тут же пресекал.
Я апеллировал к воинской чести и дисциплине, рассчитывая, что мой блеф сработает. А потом пришлось признаться, что это вовсе и не блеф… Что страдания невинного ребенка меня трогают куда меньше, чем то, что солдат посмеет
ослушаться приказа старшего по званию.
Не радостное открытие. Но мне уже было наплевать, никаких лишних гражданских мыслей моя откровенность перед самим собой не породила. Одно обнадеживало. Я не перестал копаться внутри себя. А значит, когда-нибудь, может быть, война покинет мою душу.
Во Фландрии ваш покорный слуга познакомился с Жаном Артевельде — младшим сыном побочной ветви знаменитого антверпенского рода. Парень, не рассчитывая на неделимый майорат, вынужден был уйти в армию, и уже некоторое время солдатствовал, когда прибился к нам.
В те годы ландскнехты очень неохотно принимали пополнения откуда либо, кроме южно-германских земель: Тироля, Швабии и Баварии — особенно Тироля — наследственного