Солдат императора стр. 157
ранен?! Крови не видно, но выглядит Георг совсем плохо.
Нас плотным кольцом окружают солдаты. Почти сплошь из ветеранов.
— Герр оберст, что случилось, вы ранены? Георг!
— Пу-усти, П-пауль, положи на наземь. — Фрундсберг шепчет еле слышно. Некоторые слова угадываются только по шевелению губ. Вокруг напирают наши, со всех уст рвется вопрос:
— Что?
— Что?!
— Ч т о?!
— Что?!
— ЧТО?!
— Отвоевался я, парни. Апоплексия, как у папаши. Мне конец, — отвечает Фрундсберг ровным голосом, совсем спокойно. Над нами склоняется Адам, за его плечом маячит перекошенная рожа Бемельберга.
— Георг, сейчас на носилки и к лекарю, вы ничего не знаете, откуда, кровь отворим…
— Заткнись, Адам. Слушайте последний приказ. Конрад. Собирай своих. Иди в Милан. Рим — не в этот раз. Не вышло у меня. Сброд — к черту. Пусть сами выбираются. Адам. Завещание. Ты знаешь где. Пауль, ты здесь еще? Вали из войска. Прямо сейчас вали. Быстро. Приказ. Или конец тебе. Конрад, Адам, проследить. Дай ему денег, у меня есть. Всё. Парни, мне что-то душно… душно…
Бегство через лагерь в окружении наших. Прямиком к коню. Запомнил я мерный топот ног и свистящий шепот Бемельберга над ухом:
— Хватай самое необходимое, пакуй латы в торок и давай галопом отсюда. Конь твой добрый — вынесет. Через четверть часа разберутся, кто именно выборных порубал, искать будут. Потом суд. Мы тебя не спасем, за такое положен топор. Можешь не сомневаться. Они требовали свое по праву, а ты их прямо на сходе поубивал. Теперь тебе надо как можно дальше оказаться. Куда? Куда угодно. Подальше. И дорогу в эти края забудь. Ты фигура приметная, здесь тебе не жить. Уноси ноги. Есть у меня в Любеке человечек. Он мне должен сильно, — он назвал имя, — езжай к нему. Любек далеко на севере, пересидишь. Ты, брат, тоже отвоевался. На ближайшее время уж точно.
В расположении фанляйна меня дожидались Адам и старый Йос.
— Наделал делов. Эх, молодежь…
— Как Георг?
— Отходит. Если до утра протянет — счастье.
— Пауль, держи денег, это от Фрундсберга последнее спасибо. Здесь в кошеле сто талеров, без мелочи. В Милане все твои сбережения получишь в отделении банка сеньора Датини, ты знаешь, вот держи записку с моей печаткой. И ради Бога, как только сможешь, переоденься! Ландскнехту в одиночку сейчас по Италии лучше не ходить. Как доберешься до тихих мест, чирикни письмо на мюнхенский дом Фрундсберга. Я там собираю всю корреспонденцию.
— Скачи, парень. Пора.
— Не поминай лихом.
— Прощай.
Мы все четверо как-то скомкано обнялись, пряча глаза. Говорить, кроме самых простых «пока-пока» ничего не хотелось, просто не лезло
на язык.
Всякую возвышенную чушь, когда в самом деле надо, не дождешься. Она потом приходит, вымачивая глаза и разрывая душу. И прощаешься по сто двадцать раз с далекими лицами милых друзей ты уже в одиночестве. А пока они рядом эти лица, что сказать?
— До свидания, братцы! Может быть повоюем ещё. — Я пришпорил коня, выбив из земли грязь и дробный перестук.
Так я покинул армию.
Я пишу эти строки, спустя год с небольшим, сидя в далеком северном городе Любеке в собственном доме. За окном дождик и ночь. В камине огонь, в кабинете тепло.
Подумать только! В кабинете!
Я тысячу и один