Солдат императора стр. 207
Жан завздыхал, но с нами не ушел, сказал только:
— Нельзя всю жизнь драться, Пауль. Прощай и да поможет тебе Бог.
Кабан, понятно дело, удивился, это далеко превосходило грань его фантазии, как так, солдат не идет воевать? Я пояснил:
— Свин ты мой ненаглядный, Жан пулю в живот получил, он не боец больше! — На что Эрих долго бурчал что-то вроде: — Так бы сразу и сказал, а то: «нельзя драться, нельзя драться». Конечно можно!
Все плавание от устья Шельды до Барселоны, в промежутках между сеансами вербовки в портах, тошнотными спазмами на волнах и попытками выспаться, были заполнены разговорами и разговорчиками.
Как же мало нас осталось!
От той компании, что я застал в 1522 году под Мюнхеном, осталось человек с пятнадцать, вряд ли больше. Старый Йос дошел до Рима и там умер, сразу после успешного штурма. Курт Вассер погиб в пьяной драке с наваррскими наемниками. Рихард Попиус, всему полку известный матерщинник и хам, пропал где-то и от него ни слуху, ни духу.
Мои лейтенанты, что участвовали в памятном походе Фрундсберга на Рим, погибли все до одного. Точнее, двое погибли, а Петер Трауб подхватил сифилис и благополучно загнулся. Адам при особе Каспара Фрундсберга, стал важный и слишком высоко летает. Его в армии давненько не видели. Конрад Бемельберг — в строю. Кабан в его полку гауптманом.
Вот такой расклад, как говорят картежники.
Армия — мой дом родной, как не крути.
Попал в полковой лагерь, и уютом пахнуло: пот, грязюка, вонизм выгребных ям, материальная ругань, незатейливые подколки — все мое, родное. История вернулась на круги своя, а точнее завершила очередной виток спирали. И я вновь оказался на том же месте, откуда начинал дюжину лет назад, только повыше.
Еще бы! Теперь-то я «умелый солдат», как минимум, а тогда был кусок коровьего помета на штанине старших товарищей.
Я изменился, и все вокруг.
Нет-нет, не подумайте, шуточки и песенки остались прежними. Как прежде маршировали на плацу ландскнехты, как прежде надрывались капралы и сыпались удары фельдфебельских алебард на бестолковые спины новобранцев. А вот лиц знакомых почти не увидишь. И знакомый швабский говор нынче то и дело разбавляется чем угодно, от саксонского наречия, до голландского, чего в тяжелой пехоте раньше и представить нельзя было.
Одежка осталась самой яркой, но рукава теперь шириной с Ла-Манш, что я уже писал, штаны — не штаны теперь, а штанищщи, мордатые же ботинки пропали, уступив место гораздо более скромным туфлям с узким квадратным носом.
Мой доспех — роскошная вещь — весь в мелком рифлении с благородной полусферой кирасы, вызвал завистливой цоканье и причмокивание.
Я было задрал нос, но очень быстро понял, что зависть эта имела природу восхищения перед настоящим антикварным шедевром. Больше никто не стремился ходить на войну в рифленой стали, кроме разнообразных ретроградов, или стильных модников.
А все мушкеты.
В бытность мою, частые ребра замечательно отражали удары клинков и пик, делая ненужным увеличивать толщину пластин. Теперь же тяжелая пуля легко застревала в рифлении и выворачивала лучшие латы наизнанку вместе с владельцем.
Новые германские доспехи все были гладкие с остроконечными тапулями на кирасах. Итальянцы все сплошь принялись сменять пузатые свои латы на яйцевидные конструкции с осиными