Солдат императора стр. 225
голову.
Когда никто ничего не ждал и все стали очень добрыми. Говно упало в вентилятор Господа Бога, которым он наполняет паруса наших судеб. И основательно забрызгало окружающих, причем, особенно меня. И еще одного человека, который не замедлил явиться.
Мы собирались выпить за победу.
— За нашу победу! — провозгласил я.
— За нашу победу! — откликнулись друзья. — Хох Кайзер!
На улице послышался нехороший, соблазнительный гам. На самой патетической ноте тоста, когда слова еще звенели в воздухе, а вино еще не перекочевало из поднятых кубков в глотки, дверь распахнулась под чьим-то безжалостным пинком, и в таверне появился изрядно расхристанный испанский офицер.
Офицерство угадывалось по дорогому парчовому камзолу (золото по черному шелку) с частыми пуговками (жемчуг по серебряной скани), башмакам с серебряными пряжками и позолоченному эфесу шпаги.
Кроме того, кто еще мог расчищать себе дорогу вот так? Если пинается — скорее всего, офицер.
Расхристанность угадывалась в основном в растрепанных чувствах и отсутствию головного убора. В остальном платье пришельца было в полном порядке, если не считать расстегнутого чуть не до пупа ворота. Глаза смотрели дико, ищуще, я бы сказал, алчуще.
Алкал офицер крови, на что несомненно указывали выкаченные очи, невнятные, но грозные проклятия всему белому свету, а так же рука ласкающая эфес. Кого он искал, стало ясно, спустя секунды.
Мы замерли с кубками в руках и любопытно обозрели новоприбывшего. Он отплатил нам тем же, и мы его тут же узнали. Это был дон Франциско де Овилла собственной усатой персоной и без охраны.
Охрана, впрочем, ему не требовалась.
Испанец одним махом преодолел разделявшее нас пространство, и принялся рассеивать сомнения, а так же удовлетворять любопытство:
— Ты-ы-ы-ы, — заорал на своем родном языке, но тут же перешел на хороший южно-германский, — ты, гнида, мразь, каналья! — тут до меня дошло, что черный палец перчатки тычется в сторону моей, пардон, хари. Я удивился. Я осведомился, в чем дело. Я начал расстраиваться, так как при коллегах солдатах нельзя обращаться к офицеру вот так, если не жаждешь неприятностей. Неприятностей дон жаждал, в чем быстро уверил меня и публику, хотя, сперва, просто много ругался.
— Ты, блядь паскудная, ты, похотливый козел, ты спал с моей женщиной, тварь!
Я удивился еще сильнее и засомневался.
Не припомню в моей постели ни одной благородной донны достойной благородного дона. Может быть раньше? Любекских подруг я даже по именам-то не всех помнил. И то, вряд ли. Что делать в такой дыре благородной донне, достойной благородного дона? И какого черта он так плохо про меня говорит при всех. Это надо было прояснить.
Я с расстановкой допил вино и поставил бокал на стол.
— Плоскогрудые испанские доски не в моем вкусе, — сообщил я, вытирая губы. Все редкие утренние обитатели кабака во главе с хозяином незаметно растворились. Уперев руки в стол, я закончил: — хотя, быть может, я и поимел кого в прошлом году, разве всех упомнишь?
— А-а-а!!! — Франциско прямо зашелся, сделал попытку выхватить шпагу и вложить её в новые ножны моих кишок. Не вышло. Бдительные товарищи при первых признаках дебоша аккуратненько обошли стол и теперь висели на плечах де Овилла. Он ловко раскидал двоих, но еще с тремя не совладал. Настало время объясниться.
— Дон Франциск, из