Солдат императора стр. 226
уважения к вам, я прямо сейчас не сворочу вам физиономию на сторону, хотя словами меня угостили вы очень опрометчивыми. Если вы дадите слово не размахивать железкой и объяснить суть дела, вас отпустят и выслушают. Ну? — вся сия тирада стала возможной к декламации спустя минуту возни, воплей, богатой мимики, жестикуляции и темпераментных испанских проклятий.
После дон Франциско осознал, что попался крепко, утихомирился и очень гордо кивнул высокородной головою, что надо полагать, означало перемирие и начало переговоров. К окончания оных, я был вишнёв и яростен не хуже самого испанца, так что товарищи бдительно поглядывали и на меня, не ухвачу ли рукоять?
Зара?
Зара.
Зара!
Так вот куда она ходила каждую неделю! Проклятая многостаночница! Чёртова двустволка!
А как же любовь и «хочу сына»? А я — дурак, надо же было…
Но, черт возьми, я люблю её! И не отдам этому испанскому петуху.
Плевать на ревность, хотя даже самый стойкий поборник свободы отношений вряд ли сдюжит, когда узнает, что его мечта регулярно вульгарно трахалась вот с этим вот напротив. Но, плевать, это ерунда.
Главное, что между нами стоит стеною выскочка-дворянчик, дон, разрази его гром, Франциско де Овилла, мать его! А проклятый разлучник тянулся напряженной струной и сквозь зубы выплевывал слова обвинения:
— Я точно
знаю, что ты спал с Зарайдой, которую я давно считаю своей. Не стоит оправдываться. Вас многократно видели вместе. Не отрицаешь? Вот и ладно. Тебя, проклятый развратный эфиоп, я убью. Ты будешь плавать в своих испражнениях, тварь, а Зарайда останется со мною!
— Э-э-э, братцы, — в плавность монолога встрял один из бдительных, кажется, его звали Герхард, ротмистр из соседнего фанляйна, — знаете что полагается за драки по императорскому указу? От поножовщины до самой законной дуэли?
— Этот мне не «братец», — отрезал испанец, топорща усы, после чего стянул левую перчатку и величественно хлестнул меня по щеке. — Это если есть сомнения в моих словах. И, быть может, храбрости добавит, а то я слышал, что ландскнехты нынче здорово скурвились.
Я зарычал. В глазах расплясались багровые черти, а рассудок провалился в задницу.
— Вызываю тебя на бой. — Слова я буквально чеканил, со звоном бросая четкий строй германского языка в воздух, — немедленно.
— Шпаги и даги, — приосанился де Овила. — Немедленно.
— О! Ого! — раздалось с разных сторон, — добрая драка!
— Три гульдена на Гульди!
— Пять на петушка, Гульди, говорят, только с двуручным мечом красавец!
— Принято!
И так далее. Народ заметно ободрился.
Бдительный Герхард высказался здраво:
— Только не здесь, умоляю. Ровно через три минуты припрется патруль и всех повяжут. И за доктором надо послать, чтобы все было по чину. Эй, вы! Тут за углом квартирует наш лекарь, вы знаете. А ну тащи его сюда! Или нет, погодите, я с вами!
Де Овилла ненавидящим взором обвел все наше собрание, отдельно выделил глазами, не предвещавшими ни черта хорошего, вашего верного рассказчика, крутнулся на каблуках и пошел на выход, бросив через плечо:
— Прошу за мной. За городом есть прекрасная полянка.
Вот так, друзья мои и товарищи. Незаметно мой корявый рассказ дошел до того, с чего и начался. Это довольно давно было, много страниц утекло для вас, а для меня тем паче, так что позвольте напомнить, как все было.