Солдат императора стр. 227
Солнце беспощадным желтым пауком выползает из-за края земли, стремясь занять центр ярко-синей паутины небес. Колокола на башне Санта Мария делль Мар молчат, еще нет девяти утра, но жаркое марево испанского лета уже разлилось по земле. То ли еще будет. Слабый ветер с моря приносит душную влагу, которая заставляет свет преломляться, искажая идущие вдалеке фигуры. Чуть дальше на запад начинаются совсем другой мир апельсиновых рощ. Там среди деревьев прохладно и воздух напитан упоительными ароматами свежей листвы, ухоженной земли; зрелые, сильные ветви готовятся первый раз в этом году дать жизнь сладким плодам. Все в том далеком мирке наполнено радостью любви и возрождения. Но тот мирок эфемерен, а мир, который я сейчас вижу перед глазами, более чем реален. Здесь нет прохладного тенька и сладостных запахов. Когда свирепое солнце заставит гору Монсеррат накрыть все своей тенью, даже тогда здесь не будет ничего кроме духоты, жары и пыли. Тот мир радуется новому утру, готовится любить и дарить жизнь. Мы здесь собираемся заняться прямо противоположенным: мы готовимся жизнь отнимать.
Холм надежно закрывает нас от любопытных глаз в лагере, полянка глинистая, плоская, песка почти нет, рытвины и кусты не мешаются. Идеально. Пора начинать. Дон Франциск снимает камзол и рубаху, ну что же, разоблачимся и мы, неторопливо, пуговка за пуговкой. Пальцы дрожат от страха или с похмелья, не разберешь, это плохо. Да, пить я тоже неоднократно зарекался.
Глядя на размытые в солнечном свете фигуры зрителей, я в который раз за многие годы задаюсь вопросом: а что я здесь, собственно, делаю? Как меня занесла нелегкая в столь нелепую и опасную передрягу? Немного времени осталось, чтобы поразмыслить над прожитой жизнью. И я размышляю, натягивая плотные перчатки черненной свиной кожи, размышляю, слушая мягкий шелест клинка, выползающего из своего убежища в ножнах, размышляю, занимая позицию в центре невидимого круга, описанного нашими ассистентами. Еще несколько секунд и мысли уйдут. Место разума займет холодная, тщательно дозированная ярость.
Ну как, припомнили?
Мы сошлись. Испанец покачивал острием на уровне лица, а дагу прибрал к выставленному вперед левому бедру. И танцевал, танцевал, танцевал вокруг меня. Взгляд ловил мои глаза, вперенные в грудь противника.
Я стелился низко, держа кинжал и меч вместе, справедливо опасаясь за кисть, не закрытую надежной гардой. Народ вокруг безмолвствовал, как земля и горы вокруг. Все затаили дыхание и ждали развязки.
Франциско надоела игра в гляделки. Толедская молния сверкнула над моим клинком и устремилась вниз к беззащитным пальцам, как я и предполагал, а башмаки выбили первую пыль.
И началось.
Первую атаку я отбил играючи,
но Бог мой, как же быстр был испанец! Его гибкий клинок буквально оплетал катцбальгер, рвясь к живой плоти. Я никак не мог достать его из-за длинной шпаги и длинных рук, которые вновь и вновь направляли в меня заостренную смерть.
Я кружился, отскакивал, безуспешно атаковал, а Овилла легко парировал уколы тяжелого оружия дагой, одновременно полосуя меня по глазам, по шее, по рукам, по бедрам. Он буквально тек над землей, как вода, моментально пресекая попытки пройти в ближний бой.
Совершенные перемещения, совершенная техника, совершенная сталь, которая раз за разом била в мое оружие, заставляя поднимать его, потом сверкал очередной выпад фейерверком колючих, острых