Солдат императора стр. 229
его нырнула прямо под воздетую левую, которой я так ловко развивал атаку.
Время встало. Жуткий дырокол тягуче тянулся к груди, скрывавшей до поры бестрепетный трепет моего трепетного сердца.
Дырокол алкал применения по назначению, а я понимал, что защититься мне нечем, и что даже испанца я с собой в могилу не уволоку — атака иссякла, я попался. Дага вдруг показалась очень, очень острой, а ведь так и не скажешь.
А я вдруг невероятно захотел пожить еще чуть-чуть. И когда время сорвалось в обыденность бешенной скачки, а кинжал вонзился, раздирая плоть, я резко развернул корпус, так что железный хищник смог всего
лишь лизнуть вожделенной влаги, снабдив клубившуюся пыль первой кровью, а меня косым шрамом под левым соском. Впрочем, про шрам я погорячился, для этого еще требуется выжить.
Франциско с торжествующим хриплым ревом занес шпагу, а я подло, но очень сильно пнул его ногою в живот, хотя норовил, конечно же, поразить его нежные яички. Не попал, но учитывая ситуацию — неплохо.
Мой нетяжелый оппонент отлетел, а я, окутанный пылью и звенящим молчанием зрителей, прыгнул вперед, совершенно открывшись в плечевом замахе. Умелый противник, презрев боль в отбитом нутре, вытянулся уколом, который, учитывая совокупную встречную скорость, должен был превратить меня в экспонат гербария.
Размечтался.
Кинжал увел его шпагу в сторону, а я хэкнув по-фрундсберговски, обрушил жуткой силы удар на благородный череп дона. Тут и конец бы ему. Он успел, скрючившись, поднять оружие в корявую шестую защиту, он же парад ин секста, так что меч, вместо того, чтобы завязнуть в районе диафрагмы всего лишь стесал ему кусок скальпа.
Франциско скакнул назад, издавая упоительные сосущие звуки боли, и умудрился зацепить меня кончиком клинка в правое бедро. Штанина незамедлительно заалела. Не знаю, как ему это все удалось. Не даром, видать, первая шпага Испании.
Не ведаю, чем бы это все обернулось, но на сцену выступили новые персонажи.
— А ну, стоять, сучье семя! — раздалось над поляной, так что мы разом замерли и даже сделались чуть ниже ростом.
— В рот вам фунт печенья и бочку пива в жопу! Что вы, мать вашу, устроили возле моего любимого лагеря?! Я вам глазья на очки натяну, голубятня ваша хата! Указы не про вас писаны, мамино несчастье?! Я вас, блядей, спрашиваю?!
Конрад Бемельберг, мой родной душевный друг и старший товарищ, прошу любить и жаловать. Во главе десятка алебардистов, где тоже сплошь знакомые лица.
— Та-а-ак, кто тут у нас? — протянул он и издевательски засюсюкал: — Гу-у-у-льди, герой любовник, как и было докладено. То есть доложено. О! Дон Франциско, — насмешливый поясной поклон.
— Н-н-у? Куда изволите вас расцеловать, голуби сизокрылые? Ты мне не кукарекай, павлин испанский! — это в сторону де Овилла, который как раз, вскинувшись, собрался напомнить о недопустимом тоне обращения к родовитому дворянину. — Накукарекаешься на виселице! Я тут с тобой плясать не намерен, я не умею. Я те сразу рыло сворочу, ты понял?!
Дон понял. Конрад умеет быть чертовски убедительным. Он прохаживался мимо нас, пугал карами и нехорошо ругался. Заслуженно, надо сказать. Интересно, кто у нас такой предусмотрительный?
— И скажите спасибо Герхарду, он тут у вас один еще мозги не пропил, — продолжал меж тем Бемельберг, разрешая сомнения.