Сожалею о тебе стр. 95
наполняет адреналином. Даже не представляла, что именно это мне и было нужно. Я раскачиваюсь на носках, уже готовая запустить в уродскую картину чем-нибудь еще, когда помощник по разгрому протягивает мне пластиковый стаканчик шоколадного пудинга. Я смотрю на него, пожимаю плечами и швыряю в цель. Острый уголок упаковки проделывает в полотне дыру.
– Я думал, что ты сначала откроешь упаковку, но так тоже сойдет.
Я смеюсь, беру из его руки еще стаканчик и на этот раз срываю пленку. Однако, когда я пытаюсь выплеснуть содержимое контейнера в картину, оказывается, что оно слишком вязкое. Задумавшись на секунду, я погружаю в пудинг пальцы и подхожу к стене. Затем с наслаждением провожу испачканной ладонью по холсту. Даже лучше яиц!
Джонас протягивает мне еще что-то.
– Вот, попробуй этим.
– Крис ненавидел майонез, – комментирую я, глядя на банку, и улыбаюсь.
– Знаю, – с ответной ухмылкой кивает напарник.
В этот раз удается запустить внутрь всю пятерню, достав из стеклянных глубин целую пригоршню холодной скользкой массы. Я тщательно размазываю майонез по картине. Джонас присоединяется ко мне, поливая ее тонкой струйкой горчицы. В другой раз я бы воспрепятствовала наведению такого беспорядка, но сейчас чувство удовлетворения намного перевешивает необходимость последующей уборки.
Кроме того, я впервые с аварии заливаюсь искренним смехом. Этот звук кажется мне таким чужим, что я снова и снова наношу соус на картину, лишь бы подольше испытывать это невероятное чувство облегчения.
Банка почти пуста, и Джонас принимается за кетчуп.
Боже, до чего же приятно.
Я начинаю вспоминать, что еще в доме может служить воплощением тайных воспоминаний любовников. Что еще можно уничтожить. Уверена, таких вещей и в квартире Джонаса навалом. А еще у него в холодильнике может найтись куда больше яиц.
Майонез кончился. Я поворачиваюсь к холодильнику, чтобы отыскать новый снаряд для метания, но комбинация босых ног и плитки предоставляют не слишком надежную опору. Я оступаюсь и хватаю Джонаса за руку, чтобы удержать равновесие. Спустя пару секунд мы оказываемся распростертыми на полу. Напарник делает попытку подняться, однако разлитая нами жижа повсюду. И она очень скользкая. Поэтому попытка с треском проваливается.
Я не могу прекратить хохотать, приходится даже свернуться калачиком, так как необходимые для смеха мышцы слишком давно не использовались и теперь болят. Я впервые так весела с момента, как умерли Крис и Дженни.
А еще я впервые за долгое время слышу смех Джонаса.
Вообще-то, я не слышала его с тех пор, как мы были подростками.
Наша немного истерическая радость начинает утихать. Я вздыхаю и поворачиваю голову к Джонасу. Он тоже смотрит на меня. Совсем серьезно. На лице – ни тени улыбки. Причина нашего веселья забыта, стоило нашим взглядам встретиться. Воцаряется гробовая тишина.
Адреналин, который струился по венам и подталкивал к разрушению, трансформируется в совершенно иную потребность. Смена эмоций с истерического хохота до полной серьезности кажется слишком резкой и сильно бьет по нервам. Даже не знаю, что именно вызвало такое напряжение.
Джонас судорожно сглатывает. Затем хриплым шепотом произносит:
– Я никогда не ненавидел арбузные леденцы. Просто оставлял их для тебя.
Его признание вихрем проносится у меня в сознании, согревая самые дальние и замерзшие уголки души. Молча смотрю на лежащего рядом мужчину, но не потому, что