Степан Кольчугин. Книга первая стр. 35
Вечером собрались соседи, и мать рассказывала им о тюрьме — какие женщины с ней сидели, чем ее кормили, сколько сахару давали к чаю, хватало ли хлеба, какие тюфяки в камерах. Она произносила много неизвестных для Степки слов: «в одиночной держали», «проверка», «ночью на допросы вызывают».
В похудевшем лице ее тоже было неизвестное Степке выражение, и, рассказывая, она волновалась по поводу ставших близкими для нее и непонятных для Степки пещей.
Пришел Степан Степанович и спросил, правда ли, что в екатеринославской тюрьме сидит каторжанин, жрущий сырое человеческое мясо.
— Нет, не слыхала про такого, — подумав, ответила мать.
Степан Степанович покачал головой и сказал:
— Его втайне держат. Говорят, на четыре пуда цепей на него наковали, а он такой здоровущий: как шпагат — их на руки наворачивает. Человек мне один в Юзове рассказывал: ничего с ним сделать не могут, жандармы даже, говорит, его опасаются.
— Нет, не слыхала про такого.
Степан Степанович сказал:
— Я говорю, втайне его держат, — и, покашляв, добавил: — Да, вот еще, Кольчугина, насчет квартирных денег…
— Степан Степанович, сами знаете, откуда и пришла, — проговорила мать и развела руками.
— Да ладно, ладно, — сказал Степан Степанович и оглянулся на дверь, — ты ведь ее знаешь: пойди да пойди.
Тут Степка охрипшим голосом сказал:
— Мам, я же тебе говорил, я сегодня с получкой.
Мать молча, не глядя на Степку, взяла зеленую бумажку и протянула Степану Степановичу.
Степан Степанович остановился у двери и, вздыхая, пробормотал:
— Это бог за вашу тяжелую работу таких детей дает. Мой Павел, когда я печенью болею, кружки воды принести не хочет.
Степка боялся, что Нюшка или бабка Петровна расскажут матери про его сегодняшнее пьянство, но они даже виду не подали. Нюшка расспрашивала, как это женщины живут в тюрьме, не скучают ли в одиночестве, и все начали смеяться над ней.
— Так что ж, — сказала она, — я скрываться не буду, я бы там через неделю повесилась, меня лучше хлебом не корми.
— Ты бы хоть про Кузьму спросила, — сказала мать.
— Что мне Кузьма? Я сама Кузьма.
Потом женщины поспорили про чай Высоцкого и Перлова и начали смеяться над Пахарихой, которая взяла на выплату швейную машину компании Зингер.
— Приходит агент, — говорила тетя Нюша, — а у ней денег ни-ни. Пропил ее ангел.
— Это же еще при мне было.
— Нет, ты подожди, то уже во второй раз, как тебя забрали.
— А главная комедия в чем. Я ей вечером говорю: «Анюта, одолжи машинку, я себе платье шить хочу». Помнишь, еще с тобой ходила в город, материю брали, вроде шелка, синяя. А она: «Мне машинка самой завтра нужна; как освободится, я тебе скажу». А утром — гляжу в окно — несет агент машинку. Я думала, убьюсь — такой меня смех взял.
— Да, — сказала Пахариха, — загордилась я, вот меня бог и наказал, четыре рубля моих пропали.
Степка задремал. Он открыл глаза оттого, что в комнате стало тихо, очевидно, соседки ушли. Мать сидела возле стола и о чем-то негромко рассказывала Афанасию Кузьмичу. Степка притворился спящим, боясь, как бы старик не затеял с ним разговор про ременное опохмеление.
— Да никого он не убивал, — говорила мать, — про это меня ни разу и не спрашивали. И про штейгера