Странный рыцарь Священной книги стр. 173
днем сновала среди богомилов, ночью спала подле нас.
Под вечер, когда становилось прохладней, приходили пираты, уводили из стада богомилов женщин, детей, иногда и мужчин — подобно тому, как волки утаскивают из стада овец. Но всего ужасней было то, что их потом возвращали — искалеченных, окровавленных, полуживых. Тогда звучал голос старухи-старейшины, она не проклинала палачей, а наставляла несчастных не противиться им, ибо тело человеческое всего лишь дьявольская темница для души. Позже пираты принялись глумиться над рабами и в самой башне, а они, надо признаться, умели исторгать из своих жертв страдальческие вопли. Даже из богомилов, ведь богомилы все же люди…
Я
призывал на помощь все свои силы, всю свою волю, чтобы не видеть и не слышать, даже не чувствовать собственного тела, дабы не замечать мух, не ощущать зловония и не слышать голоса старухи. Но насилие неизменно вызывало во мне неодолимое желание самому прибегнуть к насилию. В Константинополе я давал волю своей ярости, сражаясь с насильниками, причем не как рыцарь — мечом, а как портовый грузчик — кулаками, зубами. Я раздирал рты, вырывал волосы, ломал руки и ноги. От меня удирали, как от чумы. Потом глаза у меня воспалялись, руки дрожали и приходило отрезвление.
Кроме того, там, в крепости у пиратов у меня стала отрастать борода. Со времени болгарского плена, где я тоже ходил с бородой, она была для меня знаком неволи, потому что вообще-то я бреюсь каждый день.
Я лежал и думал. Ярость свою и смирение обращал в решимость понять и осознать правду о себе самом. Истязал собственную душу.
Некогда, много лет назад, в подземельях Тулузской Инквизиции меня распинали на дыбе. Суставы рук и ног вышли из гнезд, куда помещены были Богом, мышцы и жилы рвались, я стал на две пяди длиннее, был разъят на части, как кукла, которой забавлялись недобрые дети. Сознание тогда покинуло мое тело, а дух мой повис надо мною где-то под закопченным потолком. И я увидал растянутое на дыбе длинное, потешное существо. Неужто это был я?
Ныне возвращаюсь лет на тридцать назад, взираю сверху на стадо еретиков. И вижу себя.
Тощий человек со смуглым обветренным лицом сидит на земле, привалившись спиной к неотесанным столбам, длинные, стройные ноги его скованы у щиколотки тонкой цепью. Кисти длинных сильных рук, безвольно вытянутых вдоль бедер, тоже скованы. Из-под нависших бровей светятся черные, с прищуром глаза. Никогда бы не подумал, что этому, молодому на вид человеку, уже тридцать пять лет. Это был я.
Кем доводился мне этот человек? Сыном, отцом, дальней родней? Разве изувеченные мои ноги, вывихнутые руки, невидящий глаз имеют к нему какое-то отношение? Да, во мне живут его воспоминания. Но кто был он? И кто я?
Доминиканец звал меня Анри, для богомилов я был Бояном из Земена. Там, в этой преисподней, я понял и признался себе в том, что в моем теле живут два человека — и Анри де Вентадорн, и Боян из Земена.
Каков был естественный порядок вещей, как сложилась бы моя жизнь, следуй она человеческим и Божьим законам? Боян должен был бы нести Тайную книгу, а Анри — гнаться за ним и настичь. Чтобы в единоборстве решилось, кто станет