Странный рыцарь Священной книги стр. 21
— Целуй крест, несчастный, и откажись от своей трижды проклятой ереси.
Твердым и ясным голосом пленник ответил на провансальском, но было видно, что это не родной его язык.
— Нельзя целовать крест, на котором распят наш Спаситель.
Монах сказал:
— Ты смеешь хулить святыню нашу?
Пленник сказал:
— Не святыня это, а орудие пытки.
Монах спросил:
— Кто ты?
Пленник ответил:
— Боян из Земена.
Монах спросил:
— Болгарин?
Пленник ответил:
— Болгарин.
Это, в сущности, не означало, что он болгарин по крови, буграми или булгарами звались чуть ли не все еретики от Черного моря до Северного.
Тогда Доминиканец резким движением сорвал с пленника рваный черный плащ. Затем бесстрашно ступил на самый край адской ямы и швырнул плащ туда. Однако плащ не упал на угли, даже не коснулся их, а взмыл вверх, подхваченный жарким дыханием костра. И закачался в небе, широко раскинулся и полетел над ямой, как обезумевший нетопырь или опьяневшая гигантская бабочка. Потом внезапно вспыхнул, сгорел и рассыпался в воздухе клочьями серого пепла.
Доминиканец вернулся к еретику, лицо его блестело, будто растопленное жаром. Он сказал:
— Очень скоро и тело твое станет пеплом, как плащ.
Пленник негромко произнес:
— Тело мое умрет, ибо оно — творение Сатаны. Но дух мой, как этот плащ, взлетит в небо.
Монах спросил:
— Разве не веришь ты в воскресение из мертвых и в вечные муки, что ожидают тебя?
Пленник ответил:
— Как может превращенное в пепел тело возродиться вновь?
Монах сказал:
— Ты прав. Однако речь о твоем теле, несчастный. И в моей власти спасти его или предать огню.
Почудилось мне, что спрашивает монах не как судья и инквизитор, но как человек, жаждущий узнать нечто сокровенное, тайное о другом человеке, о себе самом, да и о людях вообще. Надеялся ли он, что этот сын смерти раскроет перед ним душу и одарит неким откровением? Не допытывался ли он о том же у других злосчастных в минуты последнего причастия?
Тогда вдруг понял я, что слова его обращены ко мне. В голове у меня зазвенело, глаза ослепило, будто обрушилась на меня и рассыпалась тысячью осколков крыша из прозрачного льда.
Человек, стоявший перед нами, еретик, был мне братом. Его слова могли быть и моими словами — я ждал их. Костер гудел. Издалека доносилась полная отчаяния песнь еретиков на стенах Лаверора.
Еретик сказал:
— Лишь душа моя от Бога. Все прочее — от дьявола. Разве Бог сотворил этот мир, полный насилия, горьких слез и злодейства? Мир этот должен быть разрушен и создан заново.
А я? Как бы ответил я? И я безжалостно признался себе, что в какого бы Бога ни веровал, к какому бы учению и братству ни принадлежал, ответил бы: «Признаю все, что ты пожелаешь. Только бы остаться в живых». А потом как-нибудь ускользнул бы и возвратился к моему Богу и моему братству. Мужество человека, который мог быть моим братом, было мне не под силу.
Доминиканец впервые опустил голову и устремил взгляд на серебряный крест, который прижимал он теперь к своей груди.
Тем временем Боян из Земена взглянул в мою сторону. И увидел меня.
Лицо его преобразилось. Оно было измученным, но не было на нем ран и крови, а красное сверканье