Святое дело стр. 661
приводя себя в порядок. Теперь он выглядел гораздо свежее, но взгляд был по-прежнему мутным, погасшим.
В дверь легонько постучали. Ярцев вздрогнул. Вдруг представилось, что сейчас войдет жена с сыном. Инстинктивно отступил в угол, не решаясь ответить. Стук повторился, теперь уже громче, настойчивее.
— Войдите, — произнес наконец.
«Остапенко…»
— Товарищ старший лейтенант! Вас комбат вызывает!
— Хорошо… — с трудом перевел дух.
Остапенко ушел, но от Ярцева не ускользнул любопытный взгляд, брошенный на него солдатом. «Знает уже. Теперь все узнают… Ах, Аня-Анечка, не думал, что это кончится вот так!..»
Она сказала: «Только давай распишемся».
Ярцев не отказался, пошел с ней в загс, хотя расценил брак как морганатический: москвич, сын ученого, и деревенская девушка, доярка.
Вначале было приятно получать письма с целующимися голубками на конвертах, — все-таки развлечение! — но когда Аня намекнула, что ждет сына, испугался и раздобыл бланки похоронки… И написал от имени командира трогательное письмо с подробностями собственной «героической гибели». В постскриптуме добавил, что «по соображениям высокого командования» часть расформировывается. Некоторое время еще тревожился, но Аня не прислала ни одного письма. «Интересно, где она теперь? — изредка вспоминал и успокаивал себя: — Замуж, конечно, выскочила!»
Сейчас, услышав от майора Лукьянова, что Аня одна, Ярцев вздрогнул.
— Откуда вам известно? — спросил изменившимся голосом.
Лукьянов спокойно и холодно посмотрел на него, вынул из конверта фотографию и протянул ему. Ярцева забила дрожь.
Аня, слегка наклонившись, обнимала крепкого мальчика лет пяти. У него были красивые глаза с длинными ресницами и вздернутый, как у матери, носик.
Осторожно перевернул фотографию, там ничего не было написано.
— Письмо можно прочесть? — спросил, не поднимая головы.
— Нет. Адрес могу дать. Впрочем, вы его должны знать. Адрес прежний, работает зоотехником в колхозе.
Лукьянов протянул руку за фотографией, но Ярцев инстинктивно прижал ее к себе.
Лукьянов не убирал руки.
Ярцев отрицательно замотал головой.
— Будете откровенны?
— Да. Выслушайте меня! Я так много пережил за это время. Выслушайте!
Он смотрел умоляюще, боялся, что откажут, отберут фотографию, выставят вон.
Когда Ярцев умолк, Лукьянов, глядя в упор, спросил:
— А примет ли вас жена?
И Ярцев впервые со страхом подумал, что теперь последнее слово принадлежало ей.
В апреле пришел приказ министра об увольнении старшего лейтенанта Ярцева в запас.
Ярцев уезжал из Пятидворовки в день командирской учебы. Все офицеры были на занятиях, и никто не провожал бывшего сослуживца. Он и сам не хотел этого, умышленно избрав для отъезда такой день. Водитель уложил в кузов вещи, открыл дверцу кабины, но Ярцев, махнув рукой, полез наверх. Сгорбленный, осунувшийся, сидел он на дощатой перекладине. Затуманившиеся, поблекшие глаза бегали по
сторонам в надежде увидеть хотя бы одно знакомое лицо. Но улица была пустынна.
Когда машина выехала за Пятидворовку, не выдержал, бросился на сено, застилавшее дно кузова. Хотелось плакать, но слез не было. Он пытался взять себя в руки, успокоиться, думать о будущем и никак не мог. В голове назойливо вращалась одна и та же фраза: «Надолго вон». Теперь, сейчас понял истинный смысл этих слов, как бы по ошибке сказанных долговязым солдатом из взвода Краснова. Утром Ярцев в последний раз зашел в батарею. Солдатам было известно, что старший лейтенант демобилизовался, но о причине увольнения никто, разумеется, не догадывался. По крайне мере,