Теория невероятности. Золотой дождь стр. 50
если я не могу больше, — говорит Володя. — Тогда как? Почему ты не поешь? Ты поющий? Или только презирающий?
— Иногда поющий, — говорит поэт.
— Почему тогда не поешь?
— Мою песню пьяным не поют.
— Я не пьян.
— У тебя соус «Южный» на губах. Володя вытирает рот и протягивает гитару.
Поэт обхватил гриф цепкими пальцами и взял простой аккорд.
— Про любовь? — спросил Володя.
— Про любовь.
Поэт опять взял простои и спокойный аккорд и сказал отчетливо:
— Вставай, проклятьем заклейменный, весь
мир голодных и рабов. Володя откинулся.
— «Интернационал», — сказал он.
— Ага, — сказал поэт.
— Это серьезная песня, — сказал Володя и тяжело сглотнул. Поэт кивнул.
— Про любовь… — сказал Володя. Потом он заплакал. Мы смотрели на него.
— Так сразу не надо было, — сказала я.
Потом мы мчимся на такси по ночному Измайловскому шоссе. Белые стволы летят во тьме, белые заборы у дачек — под светом фар все кажется белое.
— Где мы? — спрашивает поэт. — Что-то меня развозит.
— Шоссе Энтузиастов, — отвечает шофер.
— Поживей, пожалуйста, — говорю я шоферу.
Тот кивает головой.
— Слушайте, козявки, — говорит поэт. — Был бы я настоящим поэтом, я бы написал о велосипедах, что висят в коридорах квартир, и на них некому кататься… Написал бы о пыльных сундуках в коридорах, где хранится одежда девчачья устарелого фасона, которую некому носить, где хранятся учебники старые, и тетрадки, и стенные газеты с карикатурами на мальчиков и девочек, которых нет давно… уже почти пятнадцать лет…
— Поживей, — говорю я шоферу, и тот кивает головой.
— Как там у Диккенса насчет дилижанса? — говорит поэт. — Ту-ру-ру — звучит рожок, и мальчики и девочки не возвращаются назад… Как там у Диккенса?
— Так и сказано, — говорит Володя. — Ту-ру-ру.
— Стоп, — говорит поэт.
Площадь закружилась вокруг нас и остановилась. Поэт вылезает из машины и покачивается.
— Эй-эй! — Володя выскакивает вслед за ним.
— Ничего, — говорит поэт. — Мы еще держимся за стенки. Володя, поди сюда. Подставь свое молодое, полное сил плечо.
Володя обхватывает его за талию.
— Зачем ты вылез? — говорит Володя.
— Слушай, детка, отведи меня к автомату, поскольку я бывший автоматчик… Дай пятнадцать копеек, — говорит поэт.
— Сейчас, — говорит Володя. — Сейчас. Шаркая ногами по асфальту, они добираются до телефонной будки, и поэт протискивается внутрь. Володя выгребает мелочь.
— Катя, дайте монетку.
Я выскакиваю из машины, и бегу к ним, и протягиваю мелочь.
Володя торопливо сгреб монеты. Поэт набрал номер.
— Пахомыч, — сказал он в трубку, — у тебя весь штат заполнен? Нет, не археолог… Кто? Он посмотрел на меня.
— Просто одна хорошая Катя… Хорошая, но глупая. Как зачем? Нужна Катя… В экспедиции без Кати нельзя.
Он опять обернулся ко мне.
— Коллектором пойдете?
— Я не умею.
Он прикрыл трубку.
— Молчите, вы, козявка. Володя научит, ясно? Пойдет, — говорит он в трубку. — Я бы и сам пошел, но я занят. Что? Мне некогда. Я ищу Аэлиту. Ну, заметано. А в вашу экспедицию я бы пошел даже копировщиком.
Он повесил трубку.
— Хотя, конечно, поэт не должен копировать действительность. Так мне велела моя учительница, — сказал он. — Вот вы и в