Техники судьбы. О смешных приметах, нелепых совпадениях и бюро судеб, которое работает без выходных стр. 85
и, бросив короткий взгляд на шеврон «Техники Судьбы», тихонько прикрыл дверцу.
Разместившись за обеденным столом в пустой цеховой столовой, он начал заполнять шапку заявления, а сам мысленно возвращался то к одному воспоминанию, связанному с работой, которой посвятил жизнь, то к другому. И каждый раз, когда, задумавшись, допускал ошибку, он сразу вынимал из папки новый лист, а старый сминал в руках, точно снежок. И начинал заново, пока мусорное ведро до краев не наполнилось испорченной бумагой.
За последний год случилось много всего. Слишком много. Пока Павел пахал как проклятый за десятерых, без перекуров и перерывов на обед, место мастера отошло его заместителю Гадову. Павел Рефрижераторович всегда был против этого самовлюбленного инфантила, но знал, что Гадов – мавр, хоть и худосочный, но при этом еще и ответственный трус. Он не будет закрывать глаза на неудачи своих сотрудников, не станет покрывать их и спускать на тормозах мелкие проблемы и недочеты. А потому Костромин молча поддержал его кандидатуру, чего никак не ожидали от него теперь уже бывшие подчиненные. Приход Гадова к власти означал массовые сокращения, а еще – тонны объяснительных и отчетов. И первым в очереди на «добровольное» увольнение стоял сам Костромин. Но в отличие от других, он действительно хотел уйти.
* * *– Здравствуйте, Павел Рефрижераторович, – раздался звонкий девичий голос в тот самый момент, когда Костромин занес кулак, чтобы постучать в дверь своего бывшего кабинета, с которой на него теперь таращилась табличка «Мастер Ф. У. Гадов». Судя по тому, что табличка висела сильно неровно, вешал ее сам Гадов. От неожиданности Костромин выронил заявление на увольнение, и оно плавно улетело куда-то в темное чрево коридора, сделав в воздухе мертвую петлю.
– А Федора Устиновича нет, я его уже пятнадцать минут жду.
– Ягодкина, забодай тебя комар! Ты не у клиента дома! В следующий раз, когда надумаешь к коллеге из-за спины обратиться, сделай одолжение, хотя бы какой-то световой или звуковой сигнал подай издалека, – пробубнил Костромин, ища глазами лист, но Ягодкина его опередила.
– Вы… увольняетесь? – голос ее дрогнул, когда она подняла заявление и протянула бывшему начальнику.
– А это не ваше, Анастасия Владимировна, дело, – выхватил Костромин лист и, отвернувшись к двери, пробубнил: – Где этот гад шляется…
– Знаете, а я ведь точно так же, как и вы, два года назад стояла здесь с таким же заявлением.
– Да? – снова повернулся к ней Костромин, изобразив что-то вроде удивления.
– Ага, меня тогда отговорили, кстати.
– Неужели?
– Точно-точно. И я рада, что отговорили, потому что на тот момент я даже не подозревала, как важна моя работа, зато теперь точно знаю, – голос Ягодкиной сочился раздражающим оптимизмом.
– Это точно, важна… – он вздохнул и снова отвернулся, стиснув зубы. Этот слащавый тон резал слух.
– Мы ведь трудимся ради Великого дела, ради самой Судьбы, ради…
– Насть, оставь меня! – вырвалось у него.
– А почему вы решили уйти?
Терпение Костромина лопнуло:
– Потому что потерял смысл, ясно?!
– Ясно, чего же не ясного, – ответила Ягодкина, не моргнув и глазом. – Просто странно это все. Вы нам всем на первой неделе работы твердили про смысл. Мы думали, вы фанатик. «Судьба то, судьба сё… Всем зачтется…»
– Было дело, – голос Павла Рефрижераторовича вернулся в прежнюю спокойную тональность. – Просто я