Трилогия "Первопроходцы" стр. 2072
день, запасаясь птицей, дровами и водой. На другой, с непонятной тяжестью под сердцем, атаман приказал продолжить путь. На выходе из бухты обернулся к столбам, ему показалось, что каменные личины хохочут. При слабом ветре, помогая парусу веслами, ватага удалялась от берега. Широкая полоса отмелей вынуждала уходить от суши дальше и дальше.
Селиверстов на корме бегал от борта к борту, журавлем перегибался к воде, требовал постоянных промеров. В трех верстах от берега под днищем было всего полтора аршина воды. В случае бури здесь невозможно было ни вытащиться на берег, ни найти хоть какой-нибудь закрытый от волн залив. В полуночной же стороне за плавучими льдами ясно виднелась черная полоска гор с белыми плешинами снега. Море было тихим, но желтое стылое солнце начинало кутаться в громоздившиеся на горизонте облака. Они наливались красным и розовым светом, а цвет воды становился серым и тусклым. Селиверстов замер, уловив какие-то перемены, настороженно вытянулся, как суслик у норы, и трубно заорал:
— Спускай парус! Разворачивай!
С ним не спорили, не пререкались. Гребцы одного борта наваливались по двое на весло. Коч развернулся, в это время ветер широкой полосой прогнал рябь с севера, а в следующий миг обрушился на судно с такой силой, что бедняцкая борода Юши Селиверстова залепила ему глаза. Анисим Мартемьянов двумя руками отмахивался от своей, будто пытался освободиться от накинутого на голову мешка. Под спущенным парусом, на веслах, коч пошел в обратную сторону, боясь быть выброшенным на мель.
— Навались, братцы! — ревел Селиверстов. — Не успеем — подавит!
До того как ветер пригнал лед, они обошли мель и приткнулись к берегу в той же бухте, из которой вышли. Коч мотало с борта на борт. Казаки и промышленные спешно высадились, нашли обкатанный плавник, подвели под днище мотавшегося судна, воротом вытянули его на сушу. Ветер выл среди дюн и камней голосами нечисти. Временами он стихал, крытые палубой носовую и кормовую жилухи и кожаный парус, натянутый между ними, резкими иглами сек холодный дождь. Буря стихла на третьи сутки к утру.
В августе ночи стали темными. Старший Стадухин до рассвета лежал на узких нарах с открытыми глазами, прислушивался, как успокоенно плещет о берег волна. Едва рассвело — поднялся, выбрался наверх. По бортам лежали надувы снега, корма обросла острыми застругами льда. Море выглядело мрачным и холодным, вдали, за мысом, на черном после отлива песке тугими кожаными кулями лежали моржи. Их было десятка полтора. Еще столько же плескались у берега.
— Охтеньки! — страстно пробубнил под ухо Бугор. Он следом за атаманом вылез из жилухи и кинулся обратно, будить товарищей.
Промышленные и казаки крадучись высмотрели моржей, стали собираться на промысел. Одни ушли берегом, другие уплыли на двух легких лодках. Загрохотали выстрелы, ранеными быками заревели морские звери.
— Почти весь август впереди! — обнадежился атаман, глядя на подступившие льды. Селиверстов озадаченно отмолчался. Глаза его съежились и запали под лоб, обычно напористое лицо было настороженным.
После выстрелов большая часть зверей ушла в море. Казаки и промышленные свежевали туши, пекли мясо на кострах, хвастали добытыми головами. Федька Ветошка выворотил из песка заморный клык, потом другой. Спутники перестали гоняться за подранками, начали лопатить отмель и вскоре перерыли ее всю. Старший Стадухин, неприязненно морщась
и стараясь