Трилогия "Первопроходцы" стр. 2075
крикливых гагар, ни гусей. Из черной воды беззвучно высовывались морды любопытных нерп и так же тихо исчезали. Сна не было. Михей сменил часового, мешавшего ему думать, и дождался рассвета. На востоке, на черте видимого берега и моря, разорвало тучи и открылось громадное темно-красное солнце, зарозовел плавучий лед, закрывший путь. С полуночной стороны ползли темные тучи, вскоре они плотно прилегли на воду и заморосил дождь. Перемежаясь со снегом, он шел всю неделю.
Глядя на грязно-желтую, раскисшую тундру в холодном тумане, слушая нестерпимые вопли гагар, которые то каркали, то хохотали человеческими голосами, стервенели лица мореходов, все злей и отчаянней споривших о реках, с которых прикочевали коряки. Одни заводили разговоры о том, что никакой Погычи нет, но за кормой оставлены лежбища моржей с заморным рыбьим зубом. Вместо того чтобы идти в никуда, надо вернуться и взять богатство из-под ног. Немногие хотели идти дальше, спасать людей Семейки Дежнева, если некоторые остались живыми.
Хлеб был съеден, рыба в море не ловилась, моржовое мясо и жир с удовольствием ели только пленные коряки, казаки и промышленные питались птицей. Не дожидаясь улучшения погоды, Михей собрал людей в круг, стал спрашивать каждого: ждать ли разводий и ветра, чтобы идти дальше, или возвращаться? Из расспросов понял, что заводчиком возвращения был Юша Селиверстов и его поддерживали многие. Стадухин стал путанно говорить, что не может того быть, чтобы коряки поголовно перебили почти сотню ушедших к Погыче. Надо идти на помощь и зимовать.
— Они же живут! — поддержал брата Тарх, указывая на коряков. — Почему мы не можем?
— Они к зиме откочуют… Не дураки оставаться в голодной тундре.
— Зимовать, так в заливе, открытом Мезенцем и Пустозером, — загалдели сторонники Селиверстова. — Сказывают, там голец жирней, чем в колымской протоке, птицы больше, чем на Колыме и Индигирке. Чтобы не поморить себя голодом, хотя бы туда вернуться…
— Оттуда при доброй погоде сушей добраться до Колымы легче, чем строить зимовье, — криво усмехаясь, осадил крикунов атаман. Усы его словно выцвели без солнца, свисли к подбородку и были в цвет бороды. — Или вперед, или назад, так решать надо!
— Все перед походом брали кабалу в надежде на богатые промыслы. Если жить зиму ради брюха и ждать другого лета — пропадем в долгах. А здесь — какой соболь? Лучше вернуться на известные места и по пути выбрать кость, — разумно рассуждал торговый человек Анисим Мартемьянов, взволнованно теребя пышную бороду.
— Выбрать, сколько нагрузим, — с задором задергался целовальник и мореход. — И плыть в Якутский, просить хорошие кочи, хлеба. От коряков явственно знаем, что моржей и
заморной кости там много.
Не желая дальнейшего спора, атаман бросил шапку на одну сторону, целовальник — на другую. Рядом с атаманской упали шапки Тарха, Василия Бугра, Евсея Павлова и Юши Трофимова. Последний поперечно проворчал:
— Вдруг Бог даст еще семь дней разводий и попутного ветра?
— А как не даст? — вскрикнул Селиверстов, задирая на Трофимова острую бороду.
Анисим Мартемьянов, вложивший в поход все, что имел, покачал головой с потупившимися глазами и пробубнил, что покойникам прибыли не надобны.
— Как всегда! — смиряясь, выругался Бугор. — Не башкой думаем — брюхом!
Атаман перевел взгляд на раненых Ивана Казанца с Иваном Барановым, оставшихся в шапках.
— Да ну вас! — обиженно