Трилогия "Первопроходцы" стр. 2174
ним для Стадухина. Еще после морского похода Михей посылал воеводе жалобную челобитную на Вторку Гаврилова, Мотору, Костромина, на переметнувшихся к Власьеву Семенова, Ветошку, Кокоулина, Васильева, но Бугра, Евсея Павлова и охочего Юшу Трофимова оправдывал, просил зачислить себе в службу. При всех собравшихся торжественным голосом Селиверстов прочитал воеводский ответ Стадухину и объявил, что Василию Ермолину Бугру, Евсею Павлову и Юше Трофимову воеводским указом велено служить Стадухину в прежних окладах. Не остывший еще от спора Бугор заорал:
— Вот вам крест, Аниську Костромина в колодках приволоку на Лену! Попил кровушки: гривенка пороху — по шести рублей.
Юша самодовольно почувствовал, что выбрал подходящее время, словно сухих веток подбросил на угли: все бывшие в избе стали лаяться между собой. Он же, посмеиваясь, вышел. Вскоре оттуда выскочил красный от негодования Бугор, хлопнул дверью, прокричал кому-то:
— Пупки моржовые! Под себя гребете, о себе только думаете!
Из ругани Селиверстов понял, что дежневские люди спелись с Костроминым и что-то неправильно поделили. Посмеиваясь, тайком потирая руки, он предложил спорщикам послужить ему. Так было положено начало новому двоевластию на Анадыре. В очередной раз отколовшийся Бугор забрал свои вещи и переселился в стадухинскую избу. Возвращавшиеся с вырубок люди Селиверстова строили свое жилье. Юша как мог потакал старому казаку. Дорого заплатив за горячность на Яне, он был осторожен в словах, поступках и с удовольствием пожинал плоды хитроумной сдержанности.
Обе ватаги жили раздельно, каждая своей жизнью. Дежневские люди конопатили и смолили коч с коломенкой, готовились к промыслу рыбьего зуба, к нересту красной рыбы. Перессорив беглых казаков, которых хорошо знал, Селиверстов задумал подчинить себе других. Он снова уловил в противном стане приметы к спору и закрутился возле их изб. Там шел сход казаков и промышленных. Юшу они к себе не пустили, он мог только наблюдать издали и догадываться, о чем шла речь. Против всех собравшихся, опираясь грудью на посох, стоял беглый казак Евсей Павлов и угрюмо слушал в чем-то обвинявших его. Сход решил наказать казака и приговорил сделать это Дежневу. Семен взял батожок, подступился к Павлову, все так же безмолвно стоявшему и опиравшемуся грудью на посох, замахнулся, чтобы нанести оговоренное количество ударов по спине. Но Евсей резко выпрямился, отбил посохом батожок, развернулся и, ни слова не говоря, пошел к избам Селиверстова. Его женка-корячка с младенцем на руках выглянула из открытой двери придела, прирубленного к избе, и поплелась следом за мужем. Власти в руках Селиверстова прибыло, он торжествовал. Пока люди Дежнева и Семенова с возмущением обсуждали Евсея, воспротивившегося соборному приговору, Юша вошел в их круг, размахивая воеводским указом с висячей печатью. Казаки и промышленные с удивлением уставились на него.
— Указ якутского воеводы, отправленный Ваське Власьеву. — Громким, раскатистым голосом Селиверстов стал читать, что воевода требует выслать в Якутский острог для сыска торгового человека Анисима Костромина, казака Смена Мотору, беглых казаков Никиту Семенова, Федьку Ветошку, Павла Кокоулина, Дмитрия Васильева.
— Митька Францбеков, что ли? Он сам под сыском, не пристало нам слушать его указы! — вспылил Никита Семенов.
Дежнев поморщился, попросил Ивана Казанца прочесть написанное. Тот почитал, подтвердил — так оно и есть.
— Ты единственный на Анадыре служилый с жалованьем. Тебе ответ держать! — уставился на Дежнева Селиверстов, пренебрегая выкриками недовольных.