Тропа Кайманова стр. 55
жарко.
Ближе к станциям, на которых были колодцы, встречались верблюды, ишаки, редко — люди. Кое-где Андрей видел наскоро сколоченные пакгаузы, склады под открытым небом. На запасных путях разъездов и полустанков струился над цистернами с нефтью и бензином горячий воздух: брось спичку — и все будет охвачено морем пламени. Вдоль железнодорожного полотна протянулись склады под открытым небом. Здесь было выгружено прямо на землю оборудование целых заводов.
Наблюдая в будке тепловоза молчаливую работу сухощавого высокого машиниста с традиционными украинскими усами, Андрей невольно вспомнил, как он сам, захватив воинский эшелон да еще состав с советскими военнопленными, прорывался из окружения через линию фронта.
Спасла его, тяжело раненного в ногу, Марийка. Вспомнил он, как ехал на платформе с углем, заботливо охраняемый Марийкой и ее матерью, как мучительной болью отдавались в раненой ноге толчки на стыках рельсов. Где-то очень близко ухали разрывы бомб и снарядов, непрерывно били пулеметы, оглушала винтовочная трескотня.
Вдоль насыпи валялись обгоревшие остовы вагонов, перевернутых вверх колесами, мимо проносились разрушенные станции и полустанки, пепелища сожженных деревень, печально указывающие в небо черными пальцами печных труб.
И как наваждение, то ли наяву, то ли в забытьи врезавшееся в память видение: на одном из перегонов, у самой насыпи, среди клевера и ромашек белокурая женщина в чесучовом костюме и рядом с нею такая же беленькая девочка — обе со страшными черными дырами на лицах от крупнокалиберных пуль.
Чем больше он думал, что этот ужас ему только пригрезился, тем больше верил, что видел жену и дочь...
Путь с запада на восток в санитарном поезде запомнился Андрею как бесконечный кошмар, наполненный свистом бомб, глухими разрывами, стуком осколков, комьев земли в стенки вагона, непрерывным, не стихающим ни на минуту воем фашистских самолетов, днем и ночью висевших над головой.
Здесь, на этой напряженной дороге, хоть никто не стрелял и не бомбил, тоже чувствовалось, как повсюду трудно, насколько связана судьба каждого человека
с общей судьбой страны.
Ехал Андрей на тепловозе знатного машиниста: в парткоме Ашхабадского депо он видел целый альбом с посвященными Деточенко вырезками из газет. В будке тепловоза рядом с Андреем были сейчас те, кто всю жизнь делали свое дело очень хорошо, а с началом войны при недоедании и недосыпании, при страшном утомлении и перегрузках работали еще лучше.
Чем больше наблюдал Самохин жизнь железной дороги и прилегающей к ней обжитой полосы, тем тяжелее становилось у него на душе.
На разъездах к составу подходили дети, иногда женщины, голодные, изможденные, с консервными банками, котелками, ведерками, спрашивали: «Дядя, дай мазута на топливо... Нет ли чего на одежду поменять? Нет ли ячменя, джегуры?..» В выходные дни все жители окрестных аулов и железнодорожных поселков уходили в горы, ловили черепах. Есть было нечего...
— Тяжело на дороге? — обращаясь к машинисту, спросил Андрей.
— На транспорте — как на фронте, — отозвался тот. — Подразделения у нас военизированные, живем на казарменном положении, проходим военную подготовку... От Казанжика до Красноводска понарыли щелей, все заборы, шпалы пустили на перекрытия...
— Разве и сюда немцы летают? — удивился Самохин.
— Разведчики наведываются... Есть им тут что посмотреть. По обе стороны путей от самого Красноводcка бомбы, боеприпасы, разные другие грузы. В