Украденное братство стр. 142
сгорбившись под тяжестью своих мыслей, вернулся к своей пыльной машине и уже собирался развернуться, чтобы ехать в неизвестность, он машинально обернулся. В задней части салона, Андрей, его младший брат, пришёл в себя и стянул с лица одеяло. Глаза его, такие же, как у их матери, были широко открыты и смотрели на старшего брата не с ненавистью или страхом, а с глубоким, всепонимающим и всепрощающим спокойствием. На измождённом, бледном, как снег, лице Андрея возникла слабая, едва заметная, но до слёз узнаваемая улыбка, больше похожая на гримасу от переносимой физической боли, но всё же — улыбка, луч надежды в кромешном аду войны.
После часов езды по изрытой глубокими колеями, усеянной свежими и старыми воронками от снарядов дороге, петляющей между полуразрушенными домами покинутых сёл, навстречу его автомобилю стали попадаться украинские солдаты. То были пешие, вымазанные в грязи и чём-то тёмном, словно сама война оставила на них свои грязные пальцы, фигуры бойцов ВСУ. Деморализованные, потерявшие всякий человеческий облик бойцы ВСУ, в слепой животной панике бежали или ехали с рушащихся фронтовых позиций на угнанных у гражданского населения автомобилях, брошенных в страшной спешке бежавшими на запад жителями.
Николай, сжимая руль до хруста в костяшках, резко, почти инстинктивно свернул на размытую недавними дождями, покрытую жухлой травой обочину, пропуская мимо себя этот бесконечный, потрёпанный и жалкий поток живого, воплощённого в металле и плоти, отчаяния. Он с силой попытался понизить внутренний гул, заглушил урчащий двигатель, и в наступившей внезапной, оглушительной тишине, нарушаемой лишь удаляющимся, затихающим рёвом чужих моторов. Прикрыв глаза, различал взрывы где-то за горизонтом, он с невероятной, болезненной остротой ощутил оглушительную, давящую громкость собственных пронзительных мыслей и воспоминаний, нахлынувших на него, как цунами.
Дрожащей от накопленного нервного напряжения и усталости рукой, с проступавшими капельками пота, он с трудом достал из-под потертого сиденья спрятанный, завёрнутый в промасленную, пахнущую бензином и страхом тряпку, старый потрёпанный телефон. Пальцы, привыкшие годами сжимать холодную сталь оружия, с непривычным трудом нашли маленькую, стёршуюся кнопку, и он, затаив дыхание, нажал заветную цифру «один» — быстрого набора номера. Долго в глубинах его памяти толстыми, непробиваемыми стенами лжи, злобы и слепой ненависти, оберегалась возможность срочной связи с домом.
— Коля, это правда ты, родной? — Донесся из трубки осторожный, почти беззвучный шёпот, полный неподдельного, идущего из самой глубины души страха.
Оксана лелеяла слабую надежду, а он, в её дрожащем голосе, он услышал и почувствовал всё то бесценное, что безвозвратно потерял за эти долгие, пропавшие годы: мирный покой семейного вечера, тепло родного домашнего очага, безоговорочное доверие в глазах самых близких людей, простую человеческую радость, которую он сам же и растоптал.
— Да, это я, моя самая дорогая, моя единственная, моя бедная Оксана. — Его собственный, всегда такой твёрдый и властный голос прозвучал неожиданно хрипло и непривычно мягко, без ставшей привычной грубостью. — Я… я наконец-то прозрел, Оксана, я очнулся от этого долгого, кошмарного сна. Я окончательно и бесповоротно, всем своим существом, излечился от той смертельной чумы, что годами сидела во мне, отравляя душу и разум. Я понял до самого дна, всю чудовищную глубину и отвратительную мерзость того дела, той великой и страшной лжи, которой я, слепой и глупый, посвятил последние годы злому существованию.