Украденное братство стр. 141
нежностью, какую в нём никто не мог бы заподозрить, склонился над братом, двумя дрожащими пальцами проверил слабый, но упрямо ровный пульс на шее. Тихо, сквозь стиснутые зубы ругаясь на всю ту пропагандистскую, ядовитую отраву, которой он годами, как слепой щенок, дышал, взвалил его безвольное, но такое дорогое тело на своё могучее, привыкшее к тяготам плечо. Кряхтя от неподъёмной тяжести не только физической, но и моральной, стал медленно, осторожно подниматься по скользким, неровным лестничным ступеням наверх, к свету, к свободе, к искуплению.
Приоткрыв тяжёлую, скрипящую дверь на волосок, он с опаской, с сердцем уходящим в пятки, окинул взглядом пустынную улицу, но рядом, к его безмерному, почти детскому облегчению, никого не было. В отдалении от здания суетливо копошились какие-то люди, занятые исключительно своими собственными, неотложными делами и проблемами. Он, немедля ни мгновения, потащил свою бесценную, выстраданную ношу обратно к зданию медсанбата, откуда он с таким душевным трудом выбрался всего лишь четверть часа назад. Каждая секунда этого пути отдавалась в его сердце новым уколом стыда и раскаяния.
В его машину санитары уже успели погрузить завёрнутого в грязное одеяло Анатолия, от накатившего дурмана он схватился за забинтованную голову руками, словно пытаясь удержать в ней остатки сознания. Резко, почти грубо отогнав зазевавшихся и уставших санитаров в сторону, Николай осторожно засунул Андрея в заднюю часть просторного салона своего армейского внедорожника и накрыл брата тёплым, шерстяным одеялом с головой, пытаясь уберечь его от холода и посторонних глаз. Когда забрался на своё водительское сиденью, он обернулся и коротко, сдавленным голосом сказал бледному, как полотно, Анатолию, чтобы тот ещё немного, совсем чуть-чуть потерпел.
Резко, с визгом шин, погнал в сторону вертолётного полка, где в это время дожидался окончательной погрузки раненых офицеров санитарный борт, отправлявшийся в далёкую, почти мифическую Одессу. Заметив в сутолоке знакомого, уставшего военного доктора, Николай быстрым, решительным шагом подошёл к нему и быстро, без лишних слов и эмоций, как настоящий делец, договорился за две тысячи зелёных долларов о дальнейшей, более счастливой судьбе и качественном лечении Анатолия.
Вскоре его верного, израненного замкомбата аккуратно, с предельной осторожностью перегрузили на походные носилки, чтобы нести к ждущему вертолёту. Комбат в последний раз склонился и сунул ему толстую, пахнущую краской пачку стодолларовых купюр во внутренний, потайной карман его пропитанного потом и кровью армейской камуфляжа, поспешно накинутой на тело раненого санитарами.
— Это тебе, Толя, на первое время для восстановления. — Прошептал он, стараясь передать неподдельные, искренние ноты. — Тебя обязательно вылечат и поставят на ноги в лучшем госпитале Одессы. Я уже всё устроил, ты только живи, слышишь, живи любой ценой. — Николай увидел, как лицо замкомбата слабо, почти незаметно дёрнулись в беззвучной, но такой красноречивой благодарности, а его уцелевшая, сильная рука инстинктивно, с надеждой сжала спасительную, такую весомую пачку денег.
Николай в этот пронзительный момент остро, до физической боли, осознавал всю глубину и тяжесть своей личной вины перед Анатолием, ведь сам-то он, комбат, чаще отсиживался в относительно безопасном, обустроенном тылу. Пока он разглагольствовал о патриотизме, а его верный замкомбат честно и самоотверженно служил день за днём, воевал на самой передовой никому ненужной войне, несмотря на всю мерзость, продажность и лживость украинской власти.
Николай, простился с Анатолием,