Укрощение рыжего чудовища стр. 131
– от дыхания. Кажется, Тихон дышит так, будто каждый вдох последний.
Варя посмотрела вниз. На колене, обтянутом темно-голубой джинсой, покоился кулак, сжатый так, что костяшки побелели. И снова кажется, что кожа между суставами такая тонкая – от натяжения, и что еще чуть-чуть – и порвётся. И левый кулак такой же. Обратным транзитом по левой руке вверх. И левую щеку расчертила ртутная дорожка – очередная капля пота скатилась вниз, ненадолго повисла, задержавшись ровно посередине тонкого шрама. И упала вниз в один из бежевых квадратов рубашки, сделав его тон чуть более тёмным, чем соседний. Варя какое-то время, словно заворожённая, смотрела на эту более тёмную, чем остальные, клетку.
И зачем только она посмотрела ему в глаза? Столько там всего было. Только вот спокойствия, уверенности и невозмутимости – ни следа. Еще одна капля прочертила скулу совсем близко от глаза. И в «Эскаладе» совсем не жарко, скорее, холодно, потому что ледяная дрожь внутри снова завибрировала. И зачем только Варя посмотрела ему в глаза! Почему она словно онемела? И почему всё еще не опустилась между ними мысленная стеклянная преграда?
И тут она поняла, что преграда опустилась. Но оставила их двоих по одну сторону. Варвара резко отвернулась к окну. И глядя невидящим взглядом в тонированное стекло, выдохнула устало и обречённо:
– Гад. Какой же ты гад, Тихий…
А в следующий миг она была уже у него на коленях, верхом, притянутая могучими руками, и он обнимал ее, прижимал к себе и шептал в волосы:
– Да-а, Варенька, да-а… Не можешь сказать, да? Потому что это неправда. Потому что ты меня… – И вдруг он замолчал. Дышал, как после стометровки, и прижимал Варю к себе крепко-крепко, пряча лицо в облаке ее волос. А она находилась в его руках безвольно, как кукла. Накатило сильнейшее опустошение. Она проиграла. Она сдалась. Без сопротивления, без боя. И никаких чувств она сейчас не испытывает, только дикую усталость. После всех этих месяцев – в попытках его забыть, вычеркнуть, возненавидеть – где она оказалась? На его коленях. А ведь всего-то и надо было сказать нужные слова.
А он обнимал ее. И всё шептал в волосы нараспев ее имя. И, кажется, что-то еще, какие-то еще слова, но она не различала. Какое-то пыльное отупляющее равнодушие накрыло ее, глуша все чувства.
– И откуда ты только взялся на мою голову? – едва слышно, со всхлипом, вздохнула она. – За какие грехи ты мне достался?
– Не знаю. – Он по-прежнему прятал лицо в ее волосах. – Тебе виднее, Варюш. Где-то накуролесила, видно. Или батя твой, а ты за его грехи расплачиваешься. – Тихон все-таки посмотрел ей в лицо. – Но я точно знаю, за что ты мне. Матушка намолила мне тебя. За все эти годы…
И зачем только она снова посмотрела ему в глаза? Потому что он понял всё и получил ответы на все свои вопросы. И принялся целовать – часто, мелко, торопливо. В лоб, нос, щёки. И руки заняли привычное место на талии, и сейчас поползут вниз. И губы коснулись уголка ее губ. И тут Варю словно ошпарило, и она проснулась. Да что же за морок, за наваждение такое?
– Так, стоп! – Она отодвинулась. И для надёжности упёрлась ладонью прямо