Улыбка черного кота стр. 38
недоверием отнеслась к затее отца. Выходить одинокого и больного парня — да, это входит в его профессиональные обязанности. Но дать ему занять место брата? Собираться пригласить его в дом? Принимать в его судьбе такое большое участие?… Нет, это было уже чересчур. Это могло оказаться чрезмерной тратой душевных сил, а все чрезмерное, казалось изящной и утонченной девушке, немного отдает дурным вкусом… И, не осмеливаясь открыто порицать отца, она все же чувствовала, как острыми коготками точит ее душу невнятная, но постоянная боль, как просыпается и живет в ней ревность, какой она никогда не испытывала по отношению к любимому старшему брату.
Однако изменить что-либо было не в Дининых силах: отец, только улыбаясь в ответ на ее аккуратные, завуалированные упреки, с головой ушел в заботы о молодом мужчине неизвестного роду-племени. И тогда на смену ревности и обиде мало-помалу пришло любопытство. Девушке захотелось увидеть, узнать, на кого же именно обрушивает ее отец свою осиротевшую, нерастраченную любовь.
Дина впервые пришла в клинику, когда молодой человек уже потихоньку начал говорить. Она принесла ему несколько белых хризантем и, несмело остановившись у входа в палату, замерла, пораженная его странным, красивым, но очень печальным лицом. Это не было его настоящее лицо, и девушка об этом знала, но все-таки не смогла совладать со своим удивлением и грустью: этот парень… в буквальном смысле возрожденный из огня и пепла… это он заменил в сердце отца ее брата?…
Прямо за спиной Дины, в широком и светлом больничном коридоре, находилось окно, и косые лучи тихого солнца теперь падали на нее сзади, подсвечивая ее лицо и фигуру неземным, розовым, почти сверхъестественным светом. Такой и запомнил ее этот молодой человек навсегда — какой тогда увидел: тонкий очерк миловидного восточного лица, упрямый наклон лебединой шеи, и предзакатный свет, льющийся на нее сзади, и пышные хризантемы в ее руках…
— Цве-ты, — тихо, но очень отчетливо произнес Ло неизвестное Дине слово и, как ребенок, потянулся к пушистым белым шарам, возникшим перед его глазами.
И, как ребенку, так же отчетливо и ласково ответила ему китаянка Цзяоцин, изумленная тем чувством, которое пробудили в ней его беззащитность, его простота и печаль:
— Это хризантемы, Ло. Здесь, в Китае, мы называем их Лапы Белого Дракона.
Он понял и медленно кивнул. А девушка так и осталась стоять у двери, не в силах тронуться с места и вымолвить больше ни слова. Потом она положила хризантемы на легкий столик у его изголовья и молча ушла.
После этого Дина стала приходить в клинику — сначала изредка, потом все чаще и
чаще. Отец улыбался, встречая ее в коридорах — она никогда не заходила к нему в кабинет во время своих визитов, — и тоже молчал, не желая спрашивать ее ни о чем. Когда же молодой человек научился поддерживать беседу и смог говорить уже по-настоящему, она принялась учить его читать дальше, объясняла, как он сюда попал, где теперь живет и что за страна Китай.
— Мы живем в самой большой стране мира, — рассказывала она ему, как малому ребенку, напоминая сама себе учительницу в начальной школе. — Китайцев на свете очень много — один миллиард триста миллионов человек. И на всех не хватает ни земли, ни