В жаре пылающих пихт стр. 39
нас гость нарисовался, сказал он.
Кареглазый и сиксика оглянулись – сперва один, а затем и второй.
Кто это? спросил кареглазый.
Одному богу известно.
Что делать будем, если он не один?
А что предлагаешь?
Просто хочу знать – сходятся ли у нас мысли?
Горбоносый фыркнул. И близко не сходятся, сынок. Потом покосился на индейца, который застыл в неподвижности.
Через минуту-другую к ним примкнул на темно-коричневом и натренированном исполнять любую его команду рысистом коне семнадцатилетний юнец. Кареглазый торопливо прикрыл нос и рот шейным платком, концы которого завязал узлом на затылке.
Так достаточно близко! сказал пришедшему горбоносый.
Не горячитесь, братки, вас трое – а я один и глупой смерти не ищу.
Безымянный, неведомо с чем пришедший, расфранченный, в шляпе с припаянной к застежке на ее ремешке шестиконечной металлической звездой, в самом центре которой зияло крупное символическое отверстие от попадания девятимиллиметровой пули, сам он был темнокожий, с озорными глазами, рыхлой желтой бородкой и реденькими усами, светлыми-светлыми, будто их под сломанным носом нарисовала известью детская рука.
Он как-то странно подергивал ногами, будто стараясь обратить внимание на новенькие сапоги, отполированные до блеска, а с плотоядного рта не сходила неприятная ухмылка, в которой он демонстрировал ряды крупных наползающих друг на друга зубов.
На ремне через плечо у мальчишки висела крупнокалиберная укороченная винтовка, широко распространенная среди охотников на бизонов, а в кобуру открытого типа на ремне помещен армейский револьвер четырнадцати дюймов в длину и весом два фунта десять унций, изящно завершенный цельной рукояткой из слоновой кости, белой как мел и твердой как дерево, с горельефом золотого орла, раскинувшего крылья, как могущественную нагорную проповедь, над этим бесплодным миром, обращенным в прах лишь мимолетным движением их.
Ты кто такой? спросил горбоносый.
Он сперва представил своего коня. Это мой конь – Анания. И приподнял над головой шляпу, а меня скаутом зовут, сказал.
Кто зовет?
Друзья-приятели.
И где они?
Повсюду, я парень компанейский.
Ну а мы – нет, буркнул кареглазый.
Недружелюбные вы какие-то.
А с какой радости кому из нас с тобой христосоваться, ты нам ни сват, ни брат. Нечего тебе тут взять! Ни имен, ни отцов, ни матерей, ни денег никаких у нас нет. Ничего у нас нет для тебя.
Тебе, браток, видать, мозги напекло, что ты так разгорячился.
Горбоносый сказал.
Ты со мной говори, не с ними.
С тобой? спросил скаут.
Со мной.
Ну вот, хоть кто-то мои взгляды разделяет.
Ты чего к нам привязался?
Я скаут.
Да хоть горшком назовись – это никак не объясняет, чего тебе надо от нас.
Верно, браток, размышляешь, не объясняет. Я вас издалека заприметил – и решил, что надо бы подойти поздороваться.
Скаут поглядел на кареглазого, на горбоносого, который дымил папиросой, а затем на черноногого, затем – на старого и измученного водочно-серого мула под ним, с глазами как монеты, который, мотая туда-сюда маятниковой мордой, тяжело дышал. Брюшная полость животного втягивалась при выдохе и, неистово бурля, надувалась при вдохе, и промеж арок из ребер, похожих на языческий алтарь или монгольский шатер, обтянутый шкурой, сочились остатки отработанной влаги, и было отчетливо слышно, как в пустом пространстве того, что называют мулом, бултыхаются полые изношенные внутренние органы. Через