В жаре пылающих пихт стр. 41
тебе!
Скаут пожал плечами.
Кареглазый сказал. И не говори со мной и с индейцем. Не смотри в мою сторону. Не смотри в его сторону. Иди своей дорогой, пока у тебя руки-ноги по замыслу господнему стоят, а то я ведь повыдергаю, местами поменяю, будешь на четвереньках бегать.
Скаут ухмыльнулся. Это ты, брат, пошутил.
Горбоносый сказал. Ну, довольно.
Воля твоя, капитан.
Черноногий пронзительным соколиным взором глядел на незнакомца из-под царственно-китовых надбровных дуг, высеченных мемориалом в неприступной скале его лица.
А этот сувенир у вас откуда? спросил скаут. У индейцев в покер выиграли? Он ваш раб? Слуга?
Горбоносый оглянулся, но промолчал.
Он речь нашу понимает?
Индеец-то?
Да, индеец.
Понимает.
Ты, браток, папаша его или что?
Мы сами по себе.
И как это понимать?
Ты же у нас мыслишь, вот и покумекай.
Скаут смерил индейца взглядом. Имя у него есть?
А ты спроси, только он промолчит.
Немой он, что ли?
Не по начинке ты ему.
По-моему, браток, я тебе не по начинке. Хотя не припоминаю, что я тебе насолил – недругов-то своих я помню на зубок.
Скаут постучал себя по носу.
Откуда бы недругам взяться у компанейского парня как ты?
Ну, не каждому по нраву моя компания.
А я все гадаю – почему?
Некоторое время они молчали. Солнце зашло за горизонт наполовину. Очертания окружающего их густого подлеска черными мокрыми пятнами выделялись на золотом фоне. Очень быстро ландшафт стал трансформироваться, сопротивляясь жаркому чужеродному климату. Они услышали шелковистый шум ручья – навстречу им, как воинство, маршировали по обе стороны старой тропы хвойные деревья, в своих роскошных зеленовато-синих мундирах, чьи малахитовые тени отражались на поверхности засыпанной иголками реки. Деревья расступались и опять смыкались за всадниками, когда они ехали по тропе на лошадях. Ветер, окрашенный мягким ароматом, слегка пьянил.
Скаут поравнялся с горбоносым.
С кого трофей снял? спросил горбоносый.
Трофей?
Звезду шерифа.
Скаут снял шляпу и принялся разглядывать аксессуар, любуясь его формой, смыслом и оттенками, которые он заимствовал и сосредотачивал, отражая и преобразуя свет уходящего солнца.
Это? Оно не трофей, браток. Мой папаша, он шерифом был славным. Хоть и недолго – за воротник он заливать начал после смерти моей матери, ей богу, что в твое корыто. До чертиков упился и словил пулю прямо в сердце.
Горбоносый безразлично промолчал.
Но мне то что, папаша сам напрашивался с тех пор, как мать, царствие ей небесное, на тот свет отправилась. Он только лиходея и ждал – лишь бы за револьвер схватиться. Раньше такого не делал.
А ты, значит, по стопам отца?
В каком это смысле, браток?
Служишь закону.
Скаут надел шляпу и пожал плечами. Бог знает, браток. Я ведь не официально. Но стараюсь находиться внутри закона.
Интересная формулировка.
Скаут кивнул. Как скажешь, браток.
Горбоносый выставил перед собой руки так и сяк – словно хотел продемонстрировать приблизительные размеры чего-то:
Ты знаешь, что овец держат в загонах, верно?
Ну, браток, знаю.
Но на время кормежки их сопровождают на подготовленные пастбища.
Ты это, брат, к чему?
К тому, что там травка позеленее.
Не пойму я что-то, причем тут овцы?
Горбоносый отмахнулся. Просто забудь.
А у тебя, браток, семейство есть?
Они далеко – а я