В жаре пылающих пихт стр. 46
приятеля и намеревался заключить его в горячие объятия, но одновременно с тем всем своим существом черноногий издал столь воинственный, столь исступленный, столь умопомрачительный вопль, что медведь застыл до последнего волоска на шкуре, как парализованный, а горбоносый прицелился в него, взвел курок – но в последний момент передумал стрелять. Кареглазый не мог выстрелить – скаут на коне загораживал обзор. Индеец подскочил к медведю достаточно близко, размахивая руками, и откуда-то из глубины резонирующего человеческого желудка происходило несмолкаемое и страшное животное клокотание, так что ошарашенный медведь, очень скоро выйдя из глухого оцепенения, немедленно поспешил скрыться в потемках, но его слух еще долго преследовал этот безудержный вопль обезумевшего дикаря – хотя вскоре и он оборвался; и весь мир заполнила звенящая запоздалыми выстрелами тишина, которая стремилась обрести все новую и новую форму всякий раз, когда в нее врывались посторонние искусственные звуки. И в этой тишине то смолкали, то опять пробуждались голоса напуганных животных и птиц, сообщающихся между собой; и только младенец с удивленными глазами спокойно молчал, пока скаут опустошал вслед убегающему зверю каждую из камор своего револьвера.
Горбоносый торопливо подъехал к нему на лошади и, когда задымленный курок стал вхолостую клацать, взводясь и опускаясь, он схватился за ствол и потянул руку с оружием вниз.
Из ума выжил?
Вы почему не стреляли? струсили, что ли! Надо было убить эту тварь! Свинцом ее накормить – в морду и в пасть стрелять!
Утихомирься, вояка, ты мне очумелой стрельбой своей мальца пугаешь, а если он слезы лить начнет, то я ой как рассержусь.
Всадники выехали на равнину, где переждали ночь, насторожившись и вслушиваясь в перебивающиеся приглушенные хлопки, похожие на звуки перестрелки в отдалении. Небо словно высеченное из куска скалы оттенка ляпис-лазури с месторождениями самородных кристаллов звезд. С рассветом они продолжили путь.
Глава 9. Колода тузов
Утро встретило их теплом, паром и светом, с солнцем из чистого никеля и сизыми чайками, которые ножницами кромсали небо, а вдалеке вырисовывались влажно-зеленые, поросшие лесом скалы, окутанные чем-то вроде исконного африканского жара, искажавшего сам воздух. Утомленных всадников окружал небывалый по своему размаху выметенный ветром простор. От жары они задыхались. И горбоносый, неуклюже державшийся в седле, вспотел как роженица. Его грузный силуэт напоминал пятно дыхания на остывшем и отпарафиненном до блеска стекле.
Скаут проделывал различные цирковые трюки со своим револьвером, то подбрасывая его, то раскручивая на пальце, и одновременно и пространно рассказывал о причинах нелюбви к медведям, а если глаз его успевал заметить, как из равнинной травы, будто из бесконечной бизоньей шкуры, покрывшей весь шар земной, пулями вылетают маленькие птички, позвякивая крылышками и заливисто попискивая, то пытался подстрелить их; но постоянно промахивался, пока однажды, спустя девять промахов, не попал и ликующе вскрикнул, когда птица, как бросилась лететь по дуге, а пуля подловила ее, и тушка раскрутилась, исчезнув в покачивающейся зелени. Кареглазый нацелил свой винчестер и прокричал.
Убери пистолет, не нервируй меня! а то дыр в тебе понаделаю!
А сердце у тебя, брат, не екнет, если меня зазря в землю положишь?
Вот и узнаем! Убирай, говорю! Ну!
Скаут пожал плечами и убрал оружие. Усвоил, не стервись.
Горбоносый застопорил лошадь и оглянулся.
Ну, хватит! и недобро глянул на скаута.
Черноногий поглаживал