В жаре пылающих пихт стр. 73
Твою или мою!
Длиннолицый глянул на него с ухмылкой и сплюнул, похлопал ладонью по суме с амуницией.
У меня пороху хоть отбавляй, а господь наш если бы твою сторону занять хотел, то нас бы местами переставил.
Холидей ухмыльнулся. Думаешь, ты – соль земли? С твоей апостольской осанкой, бреднями умалишенного и ветхой книжонкой! но я видел землю, которую просолили. Это мертвая земля, где ничто не приживается! Думаешь, ты пророк и святой? думаешь, ты станешь основателем новой религии, пока неотесанные дикари будут воздвигать во славу тебе монументальные мегалиты в жарких, как сама преисподняя, джунглях? а тело твое превратят в мумию, и будут память твою почитать как вождя! и дожидаться воскресения твоего через тысячу лет, когда примитивная твоя религия водрузит свои знамена над каждой отсыревшей пещерой? Нет, все будет прямо и противоположно! Всюду, куда движется братия гнилозубых твоих варваров-крестоносцев с хоругвями нового закона, там все умирает и становится цвета крови! всюду воцаряется бесконечная засуха, насилие и смерть! вы ее сеятели, и вы – ее жнецы!
Длиннолицый только улыбнулся. Плевать я хотел на закон, меня деньги интересуют. И за твою шкуру хорошая мера серебра мне в кормушку причитается – а другие пускай сами ищут, где им поклевать.
Ошибаешься, покачал головой Холидей, хотя, может, и деньги тебя интересуют, но больше – дело! В сердце твоем ненависть и ты ищешь вокруг только то, что ее поможет на свет божий вытащить! Тебе нужны крючья, нужно железо, потому что ты отрастил много ненависти – кровавый ком!
Длиннолицый рассмеялся.
Холидей сплюнул.
У тебя деньги мои – что вы прикарманили? Спросил он.
У меня только мои деньги, дружище. Нет твоих денег. Ничего твоего не осталось на свете белом. Только петля да эшафот.
Холидей повернул голову и посмотрел на длиннолицего.
Они моей сестре нужны, я дал ей слово.
Вот пусть она слова твои на хлеб и мажет.
Не все в мире на хлеб мажется, сучий ты сын!
Дыхание побереги, вопиющий, ведь едва справляешься с тем, чтобы на коне усидеть, а мне только за веревку потянуть – и будешь остаток пути в пыли волочиться.
Ну так потяни, потяни, потаскухин ты сын, потому как иначе, престолом божиим клянусь, я буду неумолчно срамословить и богохульствовать – ушам не простишь, что мои слова слышал!
Длиннолицый спешился, приготовив свой револьвер к стрельбе, рывком сволочил Холидея с коня. Мужчина упал на спину и не сразу опомнился. Но когда в голове прояснилось, он увидел над собой оскалившегося и плюющегося длиннолицего, который, выпрямившись высокорослой фигурой на фоне очерченного трепещущими верхушками осин неба, направил пистолет ему в лицо.
Убью, гад!
Убивай!
И убью!
Так убивай!
Напросишься, сволочь… Что за?
Длиннолицый вскинул пистолет и прицелился в сторону.
Холидей запрокинул голову и закатил глаза, пытаясь разглядеть появившихся – чернокожие и грязные, мужчины и женщины, повылезавшие отовсюду, одетые, во что бог послал, словно примеряли первую попавшуюся одежду. Кто в пиджаках и кардиганах, некоторые в непригодных обносках, женщины и выглядывающие у них из-за спин большеглазые, словно филины, дети в старьевках, и темнотелые фигуры в древних отороченных плащах, как задрапированные статуи, или в староцерковных платьях. Еще двое индейцев в перешитых под рубаху и раздутых от ветра мешках