В жаре пылающих пихт стр. 74
из-под муки с гротескным изображением коренного американца в перьевом венце и с длинной трубкой мира, другие почти нагие, с растрепанными волосами и немытые. Источающие вонь ожирелые и худые, до состояния скелетов, тела, изношенные одежды, продушившиеся потом.
Холидей перевернулся на живот, поднялся и остался стоять, пригнувшись, на коленях.
Это, черт тебя дери, что за черти!? прошипел он.
Молчать.
Дай мне пистолет.
Заткнись!
Две темнокожие женщины с мужицкими руками, как колонны колизея, неопрятные негритянки, перепачканные в грязи или в крови, что-то невнятное лепетали и безумными светлыми глазами разглядывали длиннолицего, который крутился со своим револьвером, слушая, как эти темнокожие существа, не похожие даже на людей, а на порождение нищеты, боли и праха земного, причитают и стонут, и поднимают и опускают головы, и плачут; с громадными своими глазищами и кривыми ртами, они выкрикивали, взывали, молились неясно кому, а некоторые рухнули в грязь, как умалишенные богопоклонники, поднимали руки и, переставляя колени и бормоча, с плачем ползли к напуганному длиннолицему, как бесноватые ко Христу; выглядела их орава словно нечестивые иноверцы, сгребаемые, как уголь, в большую адскую печь, какими их представляют христианские живописцы на эпических полотнищах с изображением страшного суда божьего.
Чернокожий в испачканной рубахе заговорил человеческим языком, в напряженной мольбе обратившись к длиннолицему.
Деньги, сэр. Деньги, сэр! пробормотал он. Монеты, сэр. Золото, серебро, сэр. Деньги, бог в помощь! На одеяла нада деньги. На еду нада деньги. На матрасы нада деньги. У нас нет ни серебра, ни бронзы.
Длиннолицый огляделся по сторонам, презрительно сплюнул и револьвером, как экзорцист крестом, защищался от желтолицых, краснолицых, темнокожих, что демонически, как бесы, завывали с жуткими гримасами ужаса и непонимания, и недоумения.
Деньги!
А взамен что? спросил длиннолицый.
Чернокожий ответил. У нас ничего нет, сэр.
А что есть?
Ничего нет!
Я дам вам, сколько есть – а вы оставите меня в покое. Эй, а ну уйди от моих лошадей! Пошел вон! И ты… Эй!
Чернокожий поклялся ему, какими словами мог. Длиннолицый, оглядываясь, пренебрежительно швырнул тощий кошель в эту спрессованную толпу, чьи древнейшие родословные будто бы происходят не от духа святого, а от самой копоти небесной; и они напомнили ему темноцветные, фиолетовые и остекленевшие сплавленные обелиски, безобразные изваяния, громоздящиеся на бескрайних полях затвердевшей лавы, какие ему случалось видеть в кордильерах.
Серебряные монеты рассыпались и, в различных положениях, застыли; а эти чернокожие фигуры, казавшиеся еще темнее, чем сожженный пепел, жужжа и сверкая на длиннолицего кроваво-желтыми порфировыми глазищами, тут же принялись ползать, паучьими пальцами выковыривая из земли все то, что, мерещилось, тускло блестит в лунном свете и кажется им высшим из даров божиих.
И пока одни скопищем рук и ног жадно перемешивали землю в поисках денег, другие фигуры опять украдкой приблизились к лошадям, черные как шахтеры; индеец начал вытаскивать из чехла старую барабанную винтовку длиннолицего.
Эй, вы – руки прочь от моей винтовки, убью! длиннолицый вскинул руку и дымно выстрелил в воздух.
Стой! рявкнул Холидей, идиот!
Убью всех!
Те, что подкрадывались к длиннолицему сзади, набросились, схватили его за руку, повалили, принялись колоть его и полосовать ножами; и куртка наемника быстро начала темнеть и промокла от крови, но чудом он высвободил руку и выстрелил кому-то в лицо, разбрызгав мозги, а