Время живое и мертвое стр. 173
ибо не ведает сил своих.
– Что это за фигня?
– Щербинин, сосредоточься. Не ведает сил своих! – у Дашки было такое лицо, словно он непроходимый тупица. – Ты сам говорил, что не понимаешь уже, кем ты стал. Но я-то знаю. Это все – морок, наслоения, назови как хочешь. Ты сам должен решить, кто ты. Ты настоящий. Простое число делится только на самого себя и на единицу.
– Погоди, – испугался Мишка, – ты говоришь так странно. Ты тоже умерла, что ли?
– Ну и дурак же ты, Щербинин, – сказала Дашка, расплываясь.
Тела не чувствовал, ничего не видел, но в какой-то момент словно начал падать, все быстрее и быстрее, пока падение не разогнало его до жуткой скорости. Он рывком вдохнул и увидел.
Увидел стержень в руке мирклита сложным и длинным ключом. И самого Евгения увидел не совсем человеком. Странной конструкцией из крошечных деталей. Ключ торчал из груди и это было… словно он не подходит к замку. «Я как кукла заводная, – подумал Мишка, – не надо меня заводить».
Хрустнуло еще раз, словно от макушки и до пяток он треснул пополам.
Мирклит дергал рукой, пытаясь выдернуть искрящийся стержень, но ничего не получалось. Внутри, в груди, словно заклинило все намертво.
«Я же не могу без часов, – подумал Мишка, и тут же сам себе ответил: – Я сам часы».
Он зажмурился и задержал дыхание, напрягаясь. И огромный механизм, частью которого являлось все существовавшее вокруг, и он, Мишка Щербинин, тоже, с лязгом и хрустом провернул шестеренки.
Мишка увидел удивление и испуг на лице Евгения. Приятно. И так непривычно. И невыносимо.
– Иллюзия власти искажает общую картину мира, – низким голосом сказал Щербинин и посмотрел себе на грудь, в которой по самую ладонь еще торчал сломанный светящийся ключ-клинок.
Шестеренки лязгали, входя в зацепление. Огромное колесо поворачивалось, связанное с десятками других. Хрустнуло и что-то сломалось снова.
Он ударил мирклита по руке. Не ударил даже, хлопнул. Рука разлетелась шариками, и они загремели, раскатываясь. Ч-черт, это было даже сильнее, чем часы! Мишка вынул ключ из груди, и тот сразу погас и развалился на две части.
Механизм щелкал, колеса, шестеренки и рычаги, спирали и передачи – так много, что не охватить взглядом, – двигались, крутились, страшно и неумолимо.
– Оставлять антиматерию в руках таких идиотов, как вы, было ошибкой, – сообщил он Евгению, еще понизив голос. – Технологию нельзя отдавать дикарям, но и вы не справились. Разжалован!
Он ударил мирклита в грудь с такой силой, что кулаки прошли насквозь.
Механизм раскручивался, и где-то внутри билось огромное огненное сердце, и пульс его золотыми текучими толчками двигал всю систему, питал ее и ею же наполнялся.
Все было и правильно, и горько, и больно, и по-настоящему. И больше всего хотелось раздавить этого гада.
Мирклит дергался, дыра в его груди осыпалась детальками внутрь и росла. Он крошился и все пытался кричать, но кричать было нечем и незачем.
Щербинин уловил движение сзади и повернул голову. Стражи, стоявшие за его спиной, ощущались как хрупкие пирамидки из кубиков. Он щелкнул пальцами по одной, по другой, и они развалились, гремя. Третья пирамидка успела метнуться вперед и разлетелась на кубики, сбитая ладонью.
Неумолчное тиканье достигло пика и пропало. Мишка выдохнул и словно ослабел сразу.
В буферной