Всемуко Путенабо стр. 251
не положено знать, какую роль он играет в произошедших событиях.
Все было ради этого дня. Ради этого часа.
Он смотрит.
Вперед выходит Кристина. Здесь ее зовут Кириллицей. Она давно мечтала отомстить. Он предоставил ей такую возможность.
В ее руке, вспарывая пространство, свистит черный кожаный хлыст. Кристина довольна звуком и ощущением. Она подходит к жертве еще ближе.
Он напрягается. В сердце воткнули нож. И поворачивают.
Больно. Очень больно.
Необходимо.
— БП или большая порка, — громогласно вещает ведущая то, что большинству уже известно, — это наказание разлучницы. Ни один человек из тех, кто видел, участвовал или, тем более, подвергался БП, никогда не станет на греховный путь. Мы не священники и не можем отпустить подобные грехи всем, но мы можем и должны сделать это единично. Даже единичные случаи спасут много судеб, которые могли быть сломаны, если считать себя выше человеческих законов.
Он смотрит на сверкающую огненными отблесками кожу своей мечты. Еще секунда…
На ничего не подозревавшую жертву обрушивается первый злой удар. Хлесткий, жесткий, с оттяжкой. Алена дергается, неестественно выгибается, глухо вопит. У нее закрыты рот, глаза и уши, она может только чувствовать. Все, что она чувствует, он чувствует тоже.
Но так надо.
Поперек женственной ложбинки появляется полоса малинового цвета и будто бы ставит на жертве крест. Яркий крест на белом поле. Цель в прорези оптического прицела. Стрелок видит цель. Стрелок ненавидит цель. Стрелок бьет точно в цель. Свист хлыста вновь режет ощетинившуюся колючками нервов сгустившуюся тишину.
Он видит, как нещадное цунами прокатывается по Алене, ураганы и вихри скручивают, сгибают, свивают в клубки, вырывают с корнем и разносят в клочья вскипающую несчастную кожу. Взрезают розовое мясо.
Невыносимую боль жертвы он чувствует как свою. Еле сдерживается. Терпит.
Так надо. Тело заживет, а душа — запомнит.
— — —Элизабет понимает, что ей плохо. Не привыкла. И не она одна. Многие вертят головами, стремясь отрешиться, спрятаться, исчезнуть.
Приходится смотреть. Черный изгибающийся хлыст продолжает работу. Медленно, словно ожидая какого-то сигнала или реакции, неотвратимо поднимается — и с нечеловеческим хищным восторгом опускается. И снова. И снова. Наливающиеся алым полосы вкривь и вкось чертят рассеченную кожу. Кусают, скребут, вгрызаются.
Удар сыпется за ударом. Каждый последующий, все более мощный, сопровождается очередной судорогой жертвы, которая воет, мычит и безуспешно мечется незакрепленным корпусом в стороны. Но уклониться невозможно. Дергающееся тело превращается в желе. В холодец. В месиво.
Ведущая с трудом останавливает Кириллицу, отбирает хлыст и возвещает:
— Следующая!
— — —— Вы уговорили?!
Гаджиев виновато жмет плечами:
— Лера сказала мне…
— Постойте, — перебивает Алекс. — Лера — это кто?
— Валерия Даниловна. Супруга Владимира Терентьевича.
— Почему она…
— Мы любовники.
Алекс давится следующим вопросом и умолкает.
— Так получилось. — Гаджиев опускает голову.
— А говорили — другой…
— Здесь совсем иная ситуация. — Гаджиев чувствует себя виноватым, но для очистки совести он запасся оправданиями. — Бедную женщину замучили и бросили. А она — любила!
— Там — ходок и не уважает женщин, а здесь — ситуация? А вы, значит, выступили в роли спасителя и утешителя?
Алексу не хочется быть язвительным, само получается.
— Молодой человек, не надо намеков. — Брови Гаджиева врезаются друг в друга на переносице. — Помочь человеку, когда ему плохо — святая обязанность каждого.
— Да-да, —