Windows. Окна Большого города стр. 147
пили чай и болтали обо всем на свете. До появления Володи в ее жизни Ева и не предполагала, что с семилетним ребенком может быть настолько интересно.
– Знаешь, есть такие люди, они называются яжмать, – говорил он. – Яжмать считает, что все вокруг ей обязаны просто потому, что у нее есть ребенок, – уступать очередь в магазине, отдавать свой самокат. Это несправедливо. Кстати, как ты относишься к феминисткам?
Ева пожимала плечами.
– А я с презрением. Они толстые и не бреют подмышки.
– Я бы тоже хотела сбрить свой протез, но не могу, – сказала Ева.
Он задумался, а потом сказал серьезно:
– У тебя очень красивый протез. Может, сделать на нем татуировку?
Володя был рассеянный. Прихватывал чужие и повсюду забывал свои вещи. Ева находила то его машинку или зарядку от телефона на тумбочке у своей кровати, то учебник по окружающему миру в корзине с грязным бельем, который, как выяснилось, принадлежал его однокласснику. Ева качала головой, собирала вещи и прятала улыбку. В ее доме поселился маленький мальчик.
– Мама купила мне в школу дурацкий рюкзак в виде котенка. У моих друзей сумки с футбольными мячами или книгами, а у меня какой-то девчачий, – басил Володя. – Я расстроился. Но, когда моего котенка увидели девочки, они все за мной побежали и визжали, как сумасшедшие. И даже Маша. Теперь мне нравится мой рюкзак. Когда вырасту, я хочу написать книгу о каком-нибудь супергерое. И чтобы девочки за ним бежали. Я люблю Машу. А ты когда-нибудь влюблялась?
– Нет, – сказала Ева.
О Платоне Ева, разумеется, никогда не упоминала. Удивительно, но и Володя ничего не говорил родителям о том, что навещает чужую тетю, пока они на работе, хотя Ева его об этом и не просила.
Смешно признаться, но этот мальчик стал ее единственным другом. Она рассказала Володе о том, как потеряла работу и почти всех подруг. О том, что никому не нужна, и боится остаться одна.
– Ты не останешься одна, ведь у тебя есть я. Я буду твой рыцарь.
Володя гладил Еву по лицу маленькими пальчиками. Ева закрыла глаза. Кроме мамы, никто не касался ее с такой любовью после аварии. Ева вздрогнула и отвела его ручку, хотя это и было невыносимо. В Еве столько боли. Боль пропитала ее искалеченное тело и душу. А что, если эта боль непостижимым образом перейдет на ребенка? Ева суеверно описала в воздухе круг над Володей и сдула с ладошки, как делала ее старенькая бабушка. Тьфу-тьфу три раза, не твоя зараза.
В разрушенном храме, зияющем пустыми глазницами окон, гулял ветер. На месте иконостаса – обломки экрана. Обожженные стены пестрели граффити. В храме больше не росли полевые цветы, на выстуженной и покрытой ледяной коркой земле валялись бумажки, пустые бутылки, пачки от сигарет.
Маб ходила с большим черным пакетом и собирала мусор. На ней было черное пальто, волосы покрыты цветастым платком, часть, по обыкновению, заплетена в косички.
Ева вошла в притвор и замерла в нерешительности. Маб знала, что Ева здесь, но не обращалась к ней, продолжая свою работу.
– Раньше тут жили Ангелы, потом цветы, а теперь – пивные бутылки, – ее голос эхом разнесся по оскверненному храму. – Я забираю одно лицо из сундука.
Обожженные стены давили,