Знаки и чудеса стр. 160
другие или вызывало в свою очередь целую серию новых. Впрочем, Чэдвику первому удалось прочесть на одной из кносских табличек имена богов. Это был, кстати, один из тех немногих случаев, когда Вентрис поначалу довольно скептически отнесся к познаниям своего друга.
«Я всегда старался пояснять, что прорыв являлся заслугой одного Вентриса; моя роль, подобно роли первой пехотной дивизии, сводилась к расширению бреши или к той необходимой поддержке атаки, какую обычно оказывает танковый авангард. Простое определение звуковых значений <5ыло только началом, а над чрезвычайно трудной задачей — переводить дешифрованные слова на понятный греческий язык — мы уже работали как равноправные партнеры: постоянно посылая друг другу наши предложения, мы часто независимо друг от друга приходили к одной и той же мысли…
Большой радостью было работать с Вентрисом, и даже если мы в чем-либо не соглашались друг с другом, нам всегда без труда удавалось понять точку зрения другого и предложить компромиссное решение или изложить наши противоположные взгляды».
Еще до конца 1952 года Вентрис и Чэдвик закончили свою первую крупную публикацию, статью «Свидетельства о греческом диалекте в микенских архивах» («Evidence for Greek Dialect in the Mycenaean Archives»), которая появилась в следующем году в «The Journal of Hellenic Studies» (vol. LXXIII, 1953, pp. 84—103). Это была «выдающаяся публикация, столь же доброкачественная по содержанию, сколь и строгая по форме. Она блистательно выстояла под огнем критики и в первые же два года вызвала появление около 100 других научных работ относительно языка микенских греков, что также и с внешней стороны подтверждает значение открытия».
Статья содержала ключ к письменности, но представляла собой уже не бесцветные таблицы с гласными и согласными, обозначенными цифрами, а обзор конкретных звуковых значений 65 слоговых знаков (из 88 установленных к тому времени). Эта «экспериментальная сетка» приведена на рисунке 79 в ее первоначальном, еще
неполном виде.
Вентрис и Чэдвик еще до появления своей статьи оповестили в ряде докладов о своей дешифровке, а разослав краткое резюме своего труда, они приобрели сторонников среди именитых ученых Англии и Швеции. Одними из первых их теорию поддержали Р. Д. Барнетт и И. Д. Гельб, уже известные нам из предыдущих глав.
Однако в целом под знаменами «Evidence» выступила довольно немногочисленная дружина. Большая часть ученого мира временно оставалась в роли холодных и сдержанных наблюдателей, и критика открыла огонь. К тем археологам, которые, в принципе соглашаясь с теорией Вентриса — Чэдвика, весьма осторожно и недоверчиво относились к предложенному ими конкретному решению, принадлежал и американец Карл У. Блеген. Последний, летом 1952 года вновь приступив к раскопкам в Пилосе, обнаружил здесь свыше 330 новых табличек. Разумеется, не могло, быть и речи о том, чтобы тут же, на месте, определить значение находки, и Блеген весной 1953 года появился в Афинах, где занялся тщательным изучением табличек и подготовкой их издания.
Здесь следует вспомнить, с каким триумфом Лепсиус поверг завистников и скептиков, сомневавшихся в правильности дешифровки Шампольона, представив им декрет из Канопа, и как блестяще подтвердились исследования в области хеттской иероглифики после открытий X. Т. Боссерта в Каратепе.
Таким Канопским декретом, такой билингвой из Каратепе стала для крито-микенского письма Б одна невзрачная табличка из Пилоса. В мае 1953 года