Журавленок и молнии стр. 298
плечами.
– Ну и ну! – неласково сказала медсестра и скрылась.
Все это перебило прежний разговор Журки и Горьки. Теперь они сидели потупившись и молча. Журка запоздало расцепил пальцы.
Минуты через три медсестра вывела мальчишку. Сказала ему:
– Видишь, ничего страшного. А послезавтра будет совсем пустяк. Пломбу заменим, вот и все. Приходи к девяти… – Она глянула на Журку и сухо сообщила: – Между прочим, его зовут Валерик.
На крыльце Журка спросил у Валерика. Спросил не сердито, а даже смущенно:
– Ты почему сказал, что я твой брат?
– Я не говорил, – пробормотал Валерик.
– Ну да, не говорил. Она же сказала…
– Она меня спросила: "Там твои друзья сидят?" А у меня же рот открыт был, а за щекой вата…
– Ну и что?
– Я говорю: "Ых…" Ну, значит, "нет". А она опять: "Может, там твой братишка есть?" Я опять сказал "ых". Она, наверно, подумала, что это "да"… Потом опять говорит: "Это который в желтой рубашке?" А я опять…
Он впервые сказал подряд несколько фраз. И вдруг будто испугался такого многословия – замолчал.
– А ты опять: "Ых", – закончил за него Горька. И снисходительно разъяснил:
– Это она тебе зубы заговаривала, чтобы ты кресло не промочил со страха… Штанишки сухие?
Журка наградил Горьку злым взглядом и больше не смотрел на него. Стал смотреть сбоку на Валерика. Тот опять шел понурый и покорный – готовый вынести все, что ему приготовлено. Он был похож на печального Буратино, только без колпачка и длинного носа.
Журка все отчетливее чувствовал, что "молния" родилась не в руке этого мальчишки. Она родилась где-то раньше. Потому что по Валерику она тоже ударила. Журка не смог бы объяснить эту мысль словами, но он будто видел, как в воздухе вспыхивает черная звезда и одним лучом врубается в стекло машины, а другим валит навзничь мальчика в синей жесткой рубашке (хотя тогда Валерик, наверно, был одет не так).
– Слушай, а ведь не ты бросил камень, – уверенно сказал Журка.
– Я… – откликнулся Валерик. – Если бы не я, тогда я бы не признался… – Он помолчал и вдруг сказал с тем же долгим всхлипом, который Журка слышал в комнате: – Стекло на машине, оно выпуклое… За ним людей не видать совсем, только все в нем отражается. Все мелькает, как кино в телевизоре. Я и кинул. Я не знал, что опасно…
– Врешь ты все, – резко сказал Горька. – Все ты знал. Парни заставили, вот и кинул. И еще кинешь, если заставят.
Валерик мотнул головой.
– Нет… Они даже и не заставят. Я с ними больше не хожу…
– Куда ты денешься? – насмешливо проговорил Горька. – Позовут – и пойдешь. А не пойдешь – они тебе так вломят, что зубной кабинет после этого раем покажется.
Журка впервые увидел, как у Валерика упрямо и пренебрежительно сжался рот.
– Ну и пусть вломят. Я этого не боюсь.
– Какой храбрый! – усмехнулся Горька. – А зуб сверлить боялся, аж весь побелел.
Валерик не обратил внимания на насмешку. Он сказал с непонятной нарастающей доверчивостью:
– Это потому, что там нельзя зубы сжимать. Сидишь, а рот открытый… А если зубы