Журавушки стр. 159
были, а сейчас никому не нужен… Почему не дождалась и раньше меня ушла? Я же говорил, что вместе…
Дед Назар присел на табуретку, возле кровати. Поднялся и опять стал осматриваться. Закружил по горнице, то одно хватая, то другое. Что-то брал и снова кидал, опять оглядывался на жену и не понимал, что он должен сделать. Потом распахнул шкаф. Взглянул на полупустые полки, что-то хотел достать, а потом махнул рукой, вернулся к Марфе и присел на кровать.
Взялся за худенькое плечо жены, потом поправил прядь волос и дотронулся до холодной щеки. Запрыгнула кошка. Муркнула, потёрлась об холодную руку бабки Марфы.
Старик взял её на руки, неловко погладил. Она замуркала громко, протяжно и принялась устраиваться на его коленях. Он сидел и неловко гладил кошку. За окнами тёмно-серый рассвет. Старик смотрел на занавеску, за которой стояла тишина, глядел на огонёк лампады и не мог понять, а может, и не хотел понимать, как ему дальше быть. А главное – для чего жить, если…
– Скажи, как теперь мне жить, Марфа? И нужно ли…
И дед Назар поднялся, потоптался возле кровати, посматривая на жену, хотел было что-то сказать, но махнул рукой и, опять оглянувшись, медленно вышел.
Чуть погодя в соседнем дворе раздался заполошный вскрик и протяжный женский плач.
А за окном засеребрился рассвет…
Ефим Фадеев завздыхал, вспоминая Назара. Говорят, что муж и жена становятся похожими друг на друга в старости. Нет, за долгую жизнь две половинки срастаются. Крепко! Одной не станет, и вторая следом отправится.
Назар помер возле калитки. Видать, к соседям пошел. Открыл калитку, сделал шаг и упал на землю. Там нашла его соседка. Сердце лопнуло от переживаний, как сказала фершалка. А в деревне вспоминали его слова, что они не должны разлучаться. Если они помрут, так вместе. Так и получилось, как он говорил. Всю жизнь были вместе, и на мазарках рядышком лежат. И закурлыкали журавушки под облаками – протяжно и печально.
А дети не приехали…
* * *Бабка Груня в кацавейке, в теплом платке, несмотря на то что на дворе начало мая, в растоптанных подшитых валенках, привалилась к забору и долго смотрела вслед машине, которая едва ползла по ухабистой дороге. Потом взглянула на журавля и вздохнула. Все больше становится журавушек в округе и все меньше остается старых фронтовиков…
Сегодня фершалка объезд делала, как в Васильевке говорили. Едва удалось проползти по разбитой дороге. Вроде к одному должна ехать, а никого не забывает, никому не отказывает. К одним заглянула, к другим и третьим. У тех посидела, послушала да лекарства выписала, бабке Варваре Шаргуновой давление мерила. Замучилась она с этим давлением. Прыгает и прыгает. Самая тощая как вобла, крови с полстакана, и откуда в ней может это давление прыгать – не понимаю. И к ним заезжала. Корнейка спал. Фершалка хотела было осмотреть его, но бабка Груня не разрешила будить его. И так ночами не спит, а если задремлет, опять начинает в атаки ходить. Эх-хе-хе, вздохнула бабка Груня.
Война уж давным-давно закончилась, а он все воюет, все в атаки ходит, а утром поднимется и рассказывает, что снова был на войне, где дружков повстречал, которые остались лежать во сырой земле.