Библиотека

Журавушки стр. 161

Размер шрифта
-
+
Тема

по лицу, словно хотел сбросить остатки сна, и взглянул из-под кустистых бровей. – Кто-нить заходил?

– Лекарка заезжала. Кучу пузырьков и таблеток привезла. Хотела тебя послушать, но я не разрешила будить. Она вздумала в больницу увезти тебя. Велела бельишко собрать. Сказала, в следующий раз заберёт. Глядишь, поправишься. Архип Сифилитик заглянул, но я не пустила, – сложив руки на коленях, сказала старуха. – Он обещал вечером зайти, баламут этакий. На рыбалку отправился. Говорит, гостинчик занесет.

– Гони его в шею, – булькнул дед Корней. – И гостинчики его не нужны. Покоя нет…

– Сам выгонишь, – перебивая, сказала бабка Груня. – Твой дружочек. А меня слушать не станет. Вот придет и гони.

И махнула рукой в сторону двери.

– Нутро горит, – старик показал на грудь. – Вот туточки. Помру я, Грунь.

Взглянув поблёкшими глазами, баба Груша задумалась, потом проворчала.

– Не болтай, Корнейка, – она посмотрела на худое лицо старика. – Всех отнесут на погост, когда время подойдёт. У каждого свой журавушка на свете. Ни одна душа не задержалась на земле больше, чем ей положено. Все уйдут в синь небесную. Вон, ваш дружочек, Ефим Фадеев говорил, будто всех переживет, а спать улегся и не поднялся. Вот и встретился со своей Марийкой, и с мамакой, а может, там брата разыщет, которого власти сгубили. Ромка, его племяш, на похороны примчался. Плакал сильно, убивался. Один остался. Больше никого из родни нет. А потом, когда все разошлись, достал гармошку и принялся петь. А что пел, никто не разобрал. Дергает гармошку в разные стороны, того и гляди, пополам раздерет и надрывается, аж по всей Васильевке было слышно.

– Гармошка… – забулькал опять дед Корней. – А, знаю… Видать, свово другана вспоминал. Вроде Соловьем его звали. Местный дурачок, а Ромка с ним дружбу водил. Я помню, этот дурачок песни орал на всю деревню. Бабы лаялись, всех кур распугал, а собаки лаем исходили, когда он начинал песни орать. Видать, и Ромка по его стопам пошел. Пусть поет, пусть. Если поет, значит, Соловей жив, а вместе с ним и дядька Ефим будет жить, – и тут же захрипел. – Грунь, дай отвар испить. Сухо в горле.

Баба Груша вышла из горницы, загремела посудой и появилась, держа старую кружку. Пришёптывая, она придержала голову старика и поднесла отвар.

– Пей, Корнеюшка, – сказала она. – Свежий заварила. Глотни маленько, полегчает.

Старик закашлялся. Тонкая коричневатая струйка потекла по щеке.

– Всё, больше не влезает, – он нащупал полотенчик, вытер лицо. – Видать, лишку глотнул. Оставь. Потом допью. Дружков видел во сне, а потом батяня приснился. Будто сено возили с ним. Стог сметали. Батя подавал навильником, а я утаптывал. А маманька внизу ругалася, что могу под вилы попасть.

– Значит, трава уродится – это хорошо, – прошамкала старуха. – Клавка Лещиха козу отводит за огороды, а весенняя травка махонькая, сочная, вечером молочка надоит и разносит по дворам. Куда одной-то столько выпить? Нам кружечку принесла. Скусно – страсть! – бабка Груня причмокнула. – Я чаёк разбелила и с хлебушком повечеряла. И сейчас видела Клавку. Смехота да и только! Она за козой бегала. Та припустила к лесу, только ноги мелькали, а Клавка за ней. Насилу догнала, говорит. Вечером опять обещала молочком поделиться. Ничего, Корнейка, выходим тебя, поставим на ноги, как она сказала.

Бабка Груша замолчала. Опёршись

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.