Журавушки стр. 161
по лицу, словно хотел сбросить остатки сна, и взглянул из-под кустистых бровей. – Кто-нить заходил?
– Лекарка заезжала. Кучу пузырьков и таблеток привезла. Хотела тебя послушать, но я не разрешила будить. Она вздумала в больницу увезти тебя. Велела бельишко собрать. Сказала, в следующий раз заберёт. Глядишь, поправишься. Архип Сифилитик заглянул, но я не пустила, – сложив руки на коленях, сказала старуха. – Он обещал вечером зайти, баламут этакий. На рыбалку отправился. Говорит, гостинчик занесет.
– Гони его в шею, – булькнул дед Корней. – И гостинчики его не нужны. Покоя нет…
– Сам выгонишь, – перебивая, сказала бабка Груня. – Твой дружочек. А меня слушать не станет. Вот придет и гони.
И махнула рукой в сторону двери.
– Нутро горит, – старик показал на грудь. – Вот туточки. Помру я, Грунь.
Взглянув поблёкшими глазами, баба Груша задумалась, потом проворчала.
– Не болтай, Корнейка, – она посмотрела на худое лицо старика. – Всех отнесут на погост, когда время подойдёт. У каждого свой журавушка на свете. Ни одна душа не задержалась на земле больше, чем ей положено. Все уйдут в синь небесную. Вон, ваш дружочек, Ефим Фадеев говорил, будто всех переживет, а спать улегся и не поднялся. Вот и встретился со своей Марийкой, и с мамакой, а может, там брата разыщет, которого власти сгубили. Ромка, его племяш, на похороны примчался. Плакал сильно, убивался. Один остался. Больше никого из родни нет. А потом, когда все разошлись, достал гармошку и принялся петь. А что пел, никто не разобрал. Дергает гармошку в разные стороны, того и гляди, пополам раздерет и надрывается, аж по всей Васильевке было слышно.
– Гармошка… – забулькал опять дед Корней. – А, знаю… Видать, свово другана вспоминал. Вроде Соловьем его звали. Местный дурачок, а Ромка с ним дружбу водил. Я помню, этот дурачок песни орал на всю деревню. Бабы лаялись, всех кур распугал, а собаки лаем исходили, когда он начинал песни орать. Видать, и Ромка по его стопам пошел. Пусть поет, пусть. Если поет, значит, Соловей жив, а вместе с ним и дядька Ефим будет жить, – и тут же захрипел. – Грунь, дай отвар испить. Сухо в горле.
Баба Груша вышла из горницы, загремела посудой и появилась, держа старую кружку. Пришёптывая, она придержала голову старика и поднесла отвар.
– Пей, Корнеюшка, – сказала она. – Свежий заварила. Глотни маленько, полегчает.
Старик закашлялся. Тонкая коричневатая струйка потекла по щеке.
– Всё, больше не влезает, – он нащупал полотенчик, вытер лицо. – Видать, лишку глотнул. Оставь. Потом допью. Дружков видел во сне, а потом батяня приснился. Будто сено возили с ним. Стог сметали. Батя подавал навильником, а я утаптывал. А маманька внизу ругалася, что могу под вилы попасть.
– Значит, трава уродится – это хорошо, – прошамкала старуха. – Клавка Лещиха козу отводит за огороды, а весенняя травка махонькая, сочная, вечером молочка надоит и разносит по дворам. Куда одной-то столько выпить? Нам кружечку принесла. Скусно – страсть! – бабка Груня причмокнула. – Я чаёк разбелила и с хлебушком повечеряла. И сейчас видела Клавку. Смехота да и только! Она за козой бегала. Та припустила к лесу, только ноги мелькали, а Клавка за ней. Насилу догнала, говорит. Вечером опять обещала молочком поделиться. Ничего, Корнейка, выходим тебя, поставим на ноги, как она сказала.
Бабка Груша замолчала. Опёршись