Журавушки стр. 160
Сам говорит и плачет.
Корнейка вообще заявил, что вина большая на нем. Дружки журавушками отправились во родные края, а он в живых остался. И снова носом – хлюп… хлюп…
И опять баба Груня взгляд вслед машине. Ладно, фершалка не забывает, приезжает к ним. Вроде молодая, почти девчонка, а строгая – страсть! Бровки в линеечку, губы подожмет и чихвостит, если в чем провинился.
– Ну, куды тебя понесло, зараза рогатая? – едва удерживая худую козу, приостановилась рядом Клавка Лещёва, а в деревне все ее Лещихой кличут. – Что стоишь, баб Грунь? На солнышке греешься? Глянь, как сегодня распогодилось. Слава богу, дожили до весны! А кто это приезжал к нам?
Сказала, перекрестилась и оглянулась на едва заметную машину, которая вот-вот скроется за поворотом.
– Дык это… – бабка Груня махнула рукой. – Фершалка приезжала. Ко всем заходила. А разве у тебя не была?
И посмотрела на соседку.
– Да я с этой заразой замучилась, – Клавка Лещиха дернула за веревку козу. – Не успела оглянуться, а она в дыру пролезла, хвост задрала и к лесу помчалась. Насилу догнала ее, сволочугу. У, прям пришибла бы!
Она дернула за веревку, намахнулась, словно хотела ударить, но тут же погладила козу. И было видно, любит животину, а что кричит, так это для вида, для острастки.
– И что фершалка говорит? – с любопытством посмотрела на бабку Груню. – Как твой дед Корней? Все лежит?
– Лежит, – вздохнула бабка Груня. – Как занедужил под весну, так и не может оклематься. Отощал – страсть! Руки словно плети стали. Куда только силушка ушла – непонятно. Кожа да кости. Я уж на журавлей поглядываю. Отгоняю. Рано еще ему в дорогу отправляться, рано, а они курлыкают, словно его зовут. Покружат-покружат, потом улетают…
И она завздыхала.
– Ничего, баб Грунь, поднимется, – ободряюще сказала Клавка Лещиха. – Я вот молочком буду снабжать. Козье молоко полезное, как врачи говорят. Сифилитик рыбку принесет. С речки не вылезает, всех угощает. Слышала, что Ерохины собрались свинку под нож пустить. Значит, и мясцо у всех будет. Главное – это зиму пережили. У, какая суровая была! А теперь ничего не страшно. Весна пришла, а с ее приходом и жизнь наладится. Не боись, баб Грунь, поднимется твой Корней, как пить дать, на ноги встанет, – глянула на старуху, нахмурилась, потом заулыбалась, прикрывая беззубый рот, и махнула рукой. – Ладно, отведу козу на лужайку. Пусть пасется. У, зараза такая!
Она дернулась, когда коза рванулась и засеменила ногами, пытаясь ее удержать.
Бабка Груня посмотрела ей вслед. Потом глянула на солнце и неожиданно чихнула. Зашмыгала носом. Достала тряпицу из кармана, громко сморкнулась. Опять пошмыгала и завздыхала, поглядывая на деревню. В старые времена пораскинулась по пологим склонам холмов, по берегу речки Ветвянки, а некоторые дома стояли вдоль опушки леса. А сейчас без слез не взглянешь.
– Грунь, Грунь, – донеслось из избы, и старуха заспешила в дом, где на кровати лежал старик, укрытый лоскутным одеялом. – Включи тарелку. Сводку послушаю.
– Ополоумел, старый, – бабка Груня, опираясь на старенькую клюку, подошла и присела на табуретку. – Какая сводка, ежели давно тарелки нет?
– Видать, приснилась. Опять дружков повстречал. Стоят возле меня и смотрят. Говорю им, скажите хоть словечко, а они молчат. И так каждую ночь… – прошамкал старик, рукой провёл